Вальс на шахматной доске

Карканье ворон, раздававшееся эхом, и ощущение безграничной пустоты. Окна были зашторены, лишь сквозь тонкие щели между полотнищ пробивались холодные лучи раннего утра. Девушка, охваченная странным сочетанием деперсонализации и дереализации в смеси с утренним отчаянием, медленно села на краю кровати и стряхнула с себя простыню. Её взгляд, рассеянный и пустой, медленно обвел комнату. В воздухе висела влажность, проникающая в лёгкие, тягостная, словно скрытая в материальных остатках вчерашнего безумства. На полу валялись осколки стекла, разбитые вещи, а занавески — когда-то аккуратно развешенные — теперь висели в беспорядке; несколько колец были сорваны, карниз слегка погнут. Ручка шкафа болталась на одном креплении, словно выдавая то, о чём нельзя никому говорить. Взгляд опустился на её запястья — нежная кожа была раздражена, словно от сдавливающих повязок, а ноги казались обёрнутыми невидимыми канатами и напоминали грубую, неудачную примерку подобия шитого костюма мумии на Хэллоуин. Поэтому их и не делают из грубых материалов — после всего очень болит. Однако боль в теле казалась чужой, отстранённой, словно она наблюдала за всем со стороны, с сиденья в кинотеатре. И в этот миг, среди затуманенных ощущений и фрагментов воспоминаний, в голове вспыхнул дребезжащий вопрос: кто она? Её сознание скользило по обрывкам прошлого, пытаясь сложить пазл собственной идентичности, но каждый элемент казался чужим, словно часть чьей-то жизни, чужой истории и чужого тяжкого пути, где она — лишь собирательный образ. В зеркале тянулось отражение, но и оно не давало ответа — лишь чуждую тень с усталыми глазами, синеющими мешками под ними, впалыми щеками, пересохшими губами и нездоровым зеленоватым цветом кожи. Постепенно из глубин сознания всплывали обрывки воспоминаний: смутные, фрагментарные, как размытые фотографии, залитые светом незнакомого пространства. Горький аромат утреннего кофе, запах старой мебели, нотки завалявшейся кучи книг, что хранились не первый десяток лет, а ещё влажность земли за окном — всё это переплеталось с чувством отчуждения и тревоги. Она вспомнила, как накануне отправилась на встречу и оказалась в месте, где мир казался маленьким, как её тюрьма, но в то же время и невозможным, негативно настроенным к ней; ведь надежды, что её вытащит кто-то правильный, не было. Её жизнь казалась уже призрачной и зыбкой, как пузырь, готовый лопнуть в любой момент. В этой уязвимости она потеряла что-то важное — возможно, себя. Накануне… Сколько времени прошло? Ветер за окном посвистывал, напоминая о своём присутствии. За стеклом, вдалеке, удаляясь, всё так же кричали вороны — посланцы мрака и неизвестности. Но в этом крике она услышала и призыв — призыв прийти в себя и разорвать цепи забвения. Она подползла к краю кровати и свесила ноги. Тот, кто жил тут раньше, явно тоже был очень большим — ведь даже кончики её пальцев не доставали до земли. Девушка постепенно приходила в себя, укладывая внутри новые осознания: хрупкость реальности, необратимость смерти и ломкость человека, его тела, его психики — когда дверь тихо скрипнула, и в комнату вошёл Тамзи. Его фигура была уверенной и спокойной, свет его глаз — притягательным и одновременно настороженным, а волосы тянулись за ним, отбивая каждый шлепок, издаваемый его уютными тапочками, что она ему когда-то подарила в качестве извинения за свою ошибку. У него было много таких мелочей, которые редко отражали непосредственно одариваемого, хотя в его коллекции имелись и особенные позиции, вроде шёлковых нитей для Токусина в нескольких расцветках. Тамзи улыбнулся — улыбка, которая могла согреть или, напротив, обжечь, если понять её истинный смысл. Он присел рядом с девушкой и протянул ей кружку с чем-то, от чего ещё шёл пар. — Ты в порядке? — спросил он мягким голосом, смотря ей в глаза, тыльной стороной ладони пытаясь убрать спадающие на лицо волосы; а в интонации и мелких деталях проглядывалось тонкое напряжение, тщательно замаскированное под заботой. Она молчала, глаза снова ловили мелькающие мысли, которые он, казалось, стремился затушевать своей тёплой улыбкой. В течение всего времени, что она видела его, Тамзи играл роль «хорошего парня», который заботится и поддерживает, но в этих жестах скрывалась тонкая сеть: каждое слово, каждый взгляд был рассчитан, чтобы стереть из её памяти тревожные моменты и наложить вето на саму возможность их возникновения. — Если хочешь, я могу помочь тебе забыть об этом, — сказал он мягко, пододвигаясь ближе. — Я мог бы помочь тебе. Он умело вплетал в свои слова комфорт и ложный покой, как ветер, который разгоняет туман, уничтожая его. Он воспитал её как щенка, что за малейшее проявление нежности пойдёт на многое. Сколько времени он подкреплял приятное, полезное и разумное «случайными» касаниями к ней, а сколько раз он «переписывал» и стирал её воспоминания о воспитании, чтобы сейчас она не допускала даже мысли о побеге или, что хуже, предательстве… Это не важно, ведь результат налицо — его рука обнимает её нежно, но требовательно сжимая её плечо. Однако в глубине души она чувствовала — не всё так просто. Слишком легко Тамзи склонял её к забвению, словно стирая кусочки её сознания, чтобы занять их на его условиях. В его «заботе» было что-то навязчивое, словно цепь, что медленно стягивалась на шее с каждым его прикосновением. Она взглянула на свои запястья — боль, казалось, отступала, но страх, что это лишь первая капля, остался. — Вчера я уже говорила тебе, что кофе не предаст, — тяжело выдохнула девушка, выходя из объятий парня и метаясь взглядом по комнате в поисках чего-то, что можно было бы натянуть. Его воспитание сработало, и она отгоняла мысли о том, что может быть иначе. Нет, не с ним, не в ней, в их истории этому нет места — ведь так решил Он. Тамзи же прервал поиски и, дёрнув за запястье, повернул девушку к себе; она упала перед ним на колени. И вот она, тихо опустившись на колени, ощутила, как ужас и давно натянутая струна, что должна была вот-вот лопнуть, получили новый рывок. Взгляд Тамзи был теперь не просто требовательным — он стал проникновенным, требующим подчинения, но одновременно обещавшим безопасность и стабильность, что она отчаянно искала. — Послушай меня, — сказал он, поглаживая её щёки и шею, не спеша. — Здесь и сейчас ты можешь забыть всё, что причиняет тебе боль. Я позабочусь о том, чтобы тебе больше не пришлось страдать и думать. Ты уже сделала правильный выбор — доверилась мне. Её глаза медленно наполнялись слезами, как будто в ответ на его слова рушилась стена сопротивления, что выстраивалась годами. Она хотела кричать от внутреннего противоречия — часть её жаждала свободы, другая часть — спасения в его присутствии. — Я знаю, что это сложно, — продолжал Тамзи, — но только вместе мы можем пережить бурю. Твои страхи, твои воспоминания — я возьму их на себя, чтобы тебе было легче. Просто позволь мне это. Она опустила голову, решая, сдаться ли своему спасителю — или сохранить последнюю искру собственного «я». Сердце билось, как гулкий барабан, каждое биение отзывалось эхом боли и надежды. — Ты не одна, — прошептал он, прижимая её к себе, — твоё прошлое — это лишь тень, которую я помогу тебе принять. И в этот миг между ними возникла нить доверия, хрупкая, как стекло, но крепкая благодаря его обещаниям, которые он, на её памяти, выполнял всегда. Она знала — отступать уже нельзя. Но в глубине души, за пределами этого зыбкого мира, где он был навязчивым благодетелем, жила она — та самая, которая не умела жить как-то иначе, только отрешённо от всех, наблюдая за чужой близостью. В последующие минуты атмосфера наполнилась тихим акустическим шорохом — шорохом выбора, который она должна была сделать. И хоть Тамзи казался покровителем её судьбы, внутри её горело что-то, что требовало света, иного, непривычного пути. Она поднялась, выпрямив плечи, глядя ему прямо в глаза. — Помощь — это не забывать, — сказала она тихо и решительно. — Помощь — это помнить и выбирать. Ты не хозяин моих воспоминаний, и уж тем более — не хозяин меня. Тамзи замер, впервые обнаружив в её голосе ту силу, которую никогда не мог сломать. Он отступил, не подчинившись ей, но и не разрушив хрупкую связь, которая только начала создаваться. Парень поднялся к ней и, прикрыв её тело своей пижамной рубахой, обхватил её талию, навязчиво тыча кружкой с успевшим немного остыть напитком ей в губы и начиная поднимать дно кружки всё выше, вливая в неё содержимое стакана. Она нехотя пила, ощутив на языке нечто инородное, будто маленькие катышки. Она не успевала сделать глоток, как он поднимал кружку выше. Тонкие ручейки напитка спускались от уголков её губ по подбородку до шеи, а после по ключицам и, мокрея между грудями, к животу. — Тогда, — он отставил пустую кружку, холодно улыбнулся и, подхватив девушку под руки, начал кружить её в вальсе, — давай попробуем понять друг друга. Но помни, что забвение — это не всегда путь к свободе. Она почувствовала, как за её спиной медленно исчезают цепи боли, что мешали ей на протяжении долгого времени, а впереди остаётся рассвет — неясный и неопределённый, но такой жаждущий быть её собственным.

На доске теперь есть не одна связанная с ним пешка.