Глава 2. Кровь на руках.

Год назад утро начиналось не со взрывов, а с будильника. Он задребезжал слишком громко, и я ударил по нему ладонью, промахиваясь с первого раза. В комнате было тесно: кровать, стол с царапинами на лаке, шкаф и окно, выходящее на двор с облупленными качелями. Стекло было пыльным - мыть его не было никакого смысла, через неделю городская копоть оседала снова. Я лежал и слушал, как за стеной кто-то включает воду. Трубы в панельке завыли и завибрировали. Дом просыпался тяжело, как старый больной дед. Я тоже не хотел вставать. В такие минуты казалось, что если полежать ещё немного, уткнувшись лицом в подушку, мир подождет. А смогу вдоволь поспать. Но конечно же, мир меня ждать не собирался. На кухне пахло подгоревшим хлебом и дешевым растворимым кофе. Мать стояла у плиты в выцветшем халате и молча переворачивала гренки. Мы редко разговаривали по утрам. Всё важное уже было сказано раньше, а нового в нашей жизни не появлялось годами. - Опять опоздаешь, - сказала она, не оборачиваясь.  - Успею, не переживай, - ответил я, хотя знал, что придется бежать. На холодильнике работал маленький телевизор. Я не смотрел на экран, но слышал новости. Слова вроде «обострение», «мы упорно движемся вперед», «потери минимальны» стали привычным фоном, как шум дождя или гул машин за окном. Экран показывал карту - закрашенные области, стрелки, линии. Серая Зона выглядела аккуратным красным пятном. Диктор говорил уверенным голосом, и от этого голоса становилось спокойнее. Там, в телевизоре, всё шло по плану. Там все было понятно. Я пил чай. Вкус у него был всегда один и тот же - сладкий и пресный. Я смотрел на крошки на клеенке и чувствовал, как внутри ворочается глухое раздражение. Опять этот чай. Опять этот стол. Опять эта работа. Работа была такой же, как и чай. Я работал кладовщиком на склад запчастей от машин. Пыль, картонные коробки, бесконечные поставки и бумажная волокита. Спасали только перекуры на заднем дворе, где можно было подышать приятным воздухом. - Наши там порядок наведут, - говорил Серый, затягиваясь дешевой сигаретой. Он сидел на ящике, болтая ногой. - Я уверен что доблестные солдаты Рестии легко дадут под зад этим Велларцам!  - А если нет? - спросил кто-то из новичков.  - А по другому и быть не может! - Серый сказал, выпуская дым в низкое небо. - Земля эта всегда была нашей. Ихнего там ничего нет. Слова «наша» и «их» звучали просто и понятно, даже привычно. Никто не спорил. После перекура мы вернулись к коробкам. Я таскал тяжелые ящики с подшипниками и думал о том, что завтра буду таскать их снова. И послезавтра. И через год. Эта мысль давила на плечи сильнее груза. По дороге домой я снова наткнулся на плакат. Они висели везде: на остановках, на стенах магазинов. Солдат без лица - просто темный силуэт в каске - указывал пальцем вперёд. Надпись гласила: «ЕСЛИ НЕ ТЫ - ТО КТО?». Я остановился. Обычно я проходил мимо, но сегодня почему-то замер. Фраза цепляла. Она задавала вопрос. А правда, кто?  Вечером мы сидели с Лёхой во дворе, на нашей старой скамейке. Лёха крутил в руках зажигалку, щелкая крышкой. Щелк-щелк. - Я думаю записаться, - сказал он вдруг. Спокойно, глядя себе под ноги. - Ну, в добровольцы. Я посмотрел на него. Лёха был обычным парнем, любил мотоциклы и пиво по пятницам. - Зачем? - спросил я.  - Там хоть понятно, зачем живёшь, - ответил он, поднимая глаза.  - А тут что? Дом - работа - дом. И так до пенсии? Я хочу, чтобы было… по-настоящему, понимаешь? Я кивнул, хотя и не был уверен, что понимаю до конца. Но слово «по-настоящему» застряло в голове. Во дворе было тихо, только где-то лаяла собака. Я смотрел на темные окна панелек. В каждом окне - такая же кухня, такой же чай, такой же телевизор. И так будет всегда. Ночью я долго не мог уснуть. Ворочался, слушал бормотание телевизора из комнаты матери. Очередной сюжет о Серой зоне, танки едут по грязи, солдаты радостно машут руками. Они выглядели такими... живыми. Более живыми, чем я здесь, на этом продавленном диване. На следующий день я прошёл мимо военкомата. Здание было старым, с облупленными желтыми стенами. У входа курили несколько парней в военной форме. Я остановился и посмотрел на здание. Сказал себе: просто постою минуту. Но ноги сами свернули к дверям. Я вспомнил плакат и репортажи. Вспомнил Лёху с горящими глазами. Вспомнил утренние гренки, чай и пыль на складе. Я вошёл. Внутри пахло старой бумагой, потом и хлоркой. За столом сидел полный офицер с красным лицом. Он заполнял какие-то бланки и даже не поднял на меня глаз.  - Доброволец? - спросил он скучающим тоном, будто я пришел платить за свет.  - Да, - ответил я. Слово вылетело легко. И сразу стало как-то странно тихо внутри.  Офицер, поднял взгляд, кивнул, протянул мне ручку и листок. Я расписался там, где стояла галочка. - Сколько тебе лет, парень? - Спросил у меня офицер. - 22 года недавно исполнилось. - Ответил я не поднимая глаз от бланка. - 22… Ха-а, отправка через три дня, - вздохнул офицер, шлепая печатью. Я вышел на улицу, сунул руки в карманы и пошел домой. В груди было пусто, но это была какая-то новая пустота. Похожая на ожидание чего-то огромного и возможно интересного. Того что перевернет мою жизнь и даст ей смысл. Дома, собирать оказалось нечего. Несколько вещей, которые и так лежали без дела, старый рюкзак, документы. Мать молча наблюдала, как я сгребаю всё в кучу на кровати. Она ничего не спрашивала. Да и отвечать я не хотел. Думаю она все понимала без разговоров. - Возьмёшь тёплые носки, - сказала она наконец и положила их сверху на стопку футболок. - Там, наверное, холодно. Я молча кивнул, нужно было ответить, что да, будет холодно. Все же на улице был Ноябрь и до Декабря оставалось не так долго. Мы вышли вместе. До остановки шли молча. Люди вокруг спешили по своим делам, машины гудели, светофоры мигали, будто ничего не изменилось. Будто мир не собирался никуда рушиться. Автобус подошёл с опозданием. Сев в старый автобус, я смотрел в грязное окно, пока знакомые панельки медленно отъезжали назад. Я поймал себя на том, что ищу взглядом мать, хотя знал, что она уже ушла домой. У военкомата уже стояла толпа. Кто-то курил, кто-то шутил с новыми друзьями, а кто-то нервно сплевывал слюну на асфальт. Не все здесь добровольцы как я. В толпе, мне показалось знакомое лицо. Это был Лёха, он махнул мне рукой, будто мы договорились здесь встретиться, хотя не договаривались. - Ну что, - сказал он, щурясь от ветра, - тоже захотелось сменить картинку? - Как видишь, - ответил я. - Хе-хе, я рад что увидел здесь хотя бы одного друга! - Радостно сказал Лёха. К нам вышел мужчина в военной форме с пивным животом и сединой. Он взглядом осмотрел толпу и жестом указал на двери. Мы пошли внутрь. Внутри всё шло быстро, как на конвейере. Быстрая медкомиссия, подпись документов. Никто не спрашивал, зачем я пришёл. Это было неважно. Важна была только подпись. Потом нас погрузили в автобус. Окна были грязные, сиденья протёртые, мы явно не первые пассажиры здесь. Автобус тронулся, город поплыл назад, и я вдруг понял, что не попрощался ни с кем по-настоящему.  Дальше был поезд. Старый, с облупленной краской и узкими проходами. Вагоны забили под завязку. Мы сидели на полках, на рюкзаках, прямо на полу. Воздух был густым от табачного дыма и запаха колбасы, потных ног и вонючих носков. Кто-то открыл бутылку водки, кто-то пытался травить анекдоты. Смех звучал громко. Я смотрел на лица. Почти все были моложе меня или такими же. Некоторые явно врали себе, изображая уверенность, громко гоготали. Другие просто молчали, уставившись в одну точку. Ночью поезд качал. Свет в тамбуре мигал, отбрасывая дерганые тени. Я не спал. В голове крутилась одна и та же мысль: ещё можно сойти. На следующей станции, пока не поздно. Она возвращалась снова и снова, пока не перестала иметь смысл. Поезд не останавливался. Утром нас выгрузили. Холод ударил сразу, будто кто-то открыл дверь в другой мир. Воздух здесь был влажный, тяжелый, с примесью хлорки и угольной гари. Нас снова погрузили - теперь в грузовики. Мы стояли в кузове, держась за борта, как скот. Дорога была разбитой, машину швыряло из стороны в сторону. Кто-то блевал прямо на ходу. Никто уже не смеялся. Когда показались первые казармы за бетонным забором, я понял, что всё это - не временно. Это тупик. Нас построили на плацу. Командир прошелся вдоль строя, оглядывая нас так, будто выбирал инструмент в магазине.  - Добро пожаловать, - сказал кто-то из старших. - Забудьте про дом, ближайший год вы его не увидете. Теперь это, ваш дом. У армии был свой запах. Я почувствовал его сразу - смесь хлорки, переваренной капусты, гуталина и старого тряпья. Этот запах, тяжелый и кислый, казалось, въедался в поры кожи вместо пота. Потом была баня - длинная комната с облупленной плиткой.  - Гражданское снять. Сложить в мешки. Подписать, - командовал сержант с усами, похожими на щетку для обуви. - Вы это больше не наденете. Я стягивал джинсы, футболку, кроссовки. Складывал их в белый мешок. В этот момент возникло странное чувство, будто я снимаю с себя не одежду, а кожу. А вместе с ней, всю мою прошлую жизнь. Форму выдавали не глядя, кидая в руки тяжелые свертки. Она пахла складом и пылью. Я натянул жесткие штаны, застегнул куртку, которая оказалась велика в плечах, и посмотрел на себя в мутное зеркало. Из стекла на меня глядел кто-то серый, с испуганными глазами и торчащими ушами. Следом была стрижка. Машинка жужжала, выдирая волосы клочьями. Я провел рукой по голове, лысый. Мы с Лёхой переглянулись. Мы вдруг стали одинаковыми. Зеленые человечки без прошлого. А возможно и без будущего, но назад пути уже нет. В казарме стояло шестьдесят кроватей. Вечером мы познакомились с соседом по койке. Худой парень с острым носом пытался пришить белый подворотничок к воротнику, постоянно укалывая пальцы и тихо чертыхаясь.  - Сука, кто придумал эти нитки? - бормотал он.  Потом он поднял голову, посмотрел на наши с Лёхой кислые лица и вдруг, скорчив гримасу, точь-в-точь изобразил давешнего сержанта с усами:  - Гражданское снять! Мозги сдать в каптерку! Получить опилки! Лёха попытался сдержать смех. Это было так неожиданно в этой серой тоске, что мы засмеялись. Впервые за два дня - искренне.  - Антон, - представился парень.  - Шутник ты, Антон, - вытирая слезы, сказал Лёха. Так он и стал Шутником. - А вас как? - Спросил у нас Шутник. - Лёха, а это Саня. - Сказал Лёха указывая на меня. - Саня? Тут слишком много Саш, тебе нужен позывной, - Серьезным тоном сказал Шутник. - Фамилия у тебя какая? - Бобиквашвили, - Ответил я. Шутник еле сдерживая смех переспросил. - П-прости, как еще раз? - Бобиквашвили. - Господи, это самая странная фамилия что я слышал, - Смеясь ответил Шутник. - Очень смешно. - Ладно, прости прости, мммм Боби, как тебе?  - Хм, неплохо.  - Вот и заметано, теперь ты не Саша, а просто Боби! - Ладно, Шутник, Боби, доброй ночи - С сарказмом сказал Лёха ложась в кровать. Шутник отложил нитки и лег на кровать, я последовав примеру парней тоже улегся. Утром нас построили на плацу. Сонные лица сослуживцев казались мне смешными. Лёха и Антон стояли рядом со мной. Сержант прошелся между рядами, держа в руках планшет. Он останавливался у каждого солдата, сверяя списки и вглядываясь в лица. - Фамилия? - спросил он, остановившись напротив меня.  - Бобиквашвили, - ответил я. - Александр.  Сержант хмыкнул, глядя на мою лопоухую, наголо обритую голову.  - Александр... - протянул он, словно пробуя имя на вкус. - Слишком длинно. Да и вид у тебя какой-то... виноватый. Как у пса, который хозяйские тапки сгрыз. Будешь Боби.  Кто-то за спиной хихикнул.  - Судьба... - буркнул я.  - Что за смешки?! - рявкнул сержант, не повышая голоса, но так, что у меня похолодело внутри. - Позывной - это первое, что вы здесь заслужили. Теперь ты Боби. Запомнил?  - Так точно, - ответил я, смирившись, что теперь это мое новое имя.  - Запомните: здесь нет имен. Здесь есть личный состав. Личный состав должен быть сыт, одет и готов выполнять приказ. Всё остальное - лирика. Ясно?!  - ТАК ТОЧНО, СЕРЖАНТ-ИНСТРУКТОР! - хором прокричали солдаты. После этого мы побежали на зарядку. После нее был обед, а потом снова физические упражнения. Подтягивания, пресс, приседания, бег в полной амуниции. Под конец дня мы все были такими уставшими, что казалось, умрем прямо тут. Думаю, цель таких упражнений не улучшить физическое состояние солдат, а просто заебать личный состав. Через неделю нас повели на полигон. Мы все были этому рады, потому что до этого только и делали, что бегали кругами по плацу да подтягивались. Всё это настолько надоело, что многие начали жалеть, что вообще пошли в армию. Я, впрочем, понимал, что так здесь всё и будет. Вечная беготня, непонятно зачем и куда. Когда я взял АФ-90 в руки, я удивился его тяжести. Он был холодным, маслянистым и пах оружейным маслом - резкий, но приятный запах. Первые пару раз мы стреляли по фанерным мишеням. Зеленые фигуры с белыми кругами казались безобидными. Мы хвастались дырками в «десятке», спорили, чей автомат лучше пристрелян. Война казалась тиром, а мы - героями боевика. Но через несколько дней нас подняли по тревоге и повезли на другой полигон, дальний, окруженный двойным забором. Там не было мишеней. Только свежевырытая траншея и насыпь. Нас построили в шеренгу. Сержант был мрачнее обычного, он не орал, а цедил слова сквозь зубы.  - Слушать приказ! - рявкнул он.  Из крытого грузовика вывели троих. Они были одеты в странные белые балахоны, похожие на больничные пижамы. Руки связаны за спиной, на глазах - плотные повязки. Они шли, спотыкаясь, подталкиваемые конвоем. - Это предатели и военные преступники, - голос сержанта звучал сухо, как удары молотка по гробу. - Приговорены трибуналом к высшей мере. Приговор привести в исполнение. Прямо сейчас. Мы замерли. В строю повисла тишина, даже ветер, казалось, стих. Одно дело - стрелять по фанере. Другое - по живым людям, которые стоят в десяти метрах и дрожат от холода.  - Чего встали?! - заорал сержант, хватаясь за кобуру. А солдаты, что явно давно уже тут, напряглись. - Это приказ! Вы на войне, сукины дети! Невыполнение приказа - трибунал! Оружие привести в боевое положение! У нас не было выбора. Я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Или мы, или нас. Я поднял автомат. Руки дрожали так, что ствол ходил ходуном. Я посмотрел на Лёху - он был бледным, как те самые балахоны. Один из приговоренных вдруг дернулся, пытаясь стряхнуть с себя руки конвоира, и закричал. Громко, срываясь на визг, от которого заложило уши:  - Я не виновен! Слышите?! Я Артем Ланвор! Артем Ланвор! Я никого не... - Огонь! - перекрыл его крик сержант. Я нажал на спуск. Палец дернулся сам, отдельно от мозга. Рядом грохнули выстрелы. Фигуры в белом дернулись, как сломанные куклы, и повалились в сухую траву. На белой ткани мгновенно расплылись красные пятна. Артем Ланвор замолчал. Я опустил автомат. В ушах звенело. Дым от выстрелов щипал глаза. Я смотрел на неподвижные тела и повторял про себя это имя. Артем Ланвор. Зачем я его запомнил? Сержант прошел вдоль строя, сплюнул под ноги. - Привыкайте. Это война. Слабакам и трусам не выжить. В тот вечер я лежал на койке и смотрел в потолок, слушая храп шестидесяти человек. Пальцы всё ещё пахли металлом, но теперь этот запах вызывал тошноту. Я думал о доме, о дворе, о чайной кружке. Те воспоминания казались тусклыми, как черно-белое кино. А перед глазами стояло белое пятно на фоне жухлой травы.