Глава 3. Эшалон.

После полигона нас больше не называли новобранцами. Это слово исчезло само собой, умерло там же, в сухой траве, вместе с Артемом Ланвором. Мы остались тем же личным составом, но отношение изменилось. Крики сержантов стали короче. Взгляды - внимательнее, без прежнего презрения. Нас начали готовить не «на всякий случай», а под конкретную задачу. Дни снова слились в один серый поток. Подъём, бег, стрельбы, тактика. Нам объясняли, как заходить в здание, как держать сектор, как не стрелять по своим. Последнее звучало особенно странно. Слово «свои» ещё не успело стать привычным. Здесь каждый был сам за себя, запертый в своей черепной коробке. Шутник больше не шутил. Иногда он пытался, по старой памяти, но выходило натянуто и зло. После того расстрела он стал молчаливым и пугающе аккуратным. Всё время проверял снаряжение, перекладывал магазины, пересчитывал патроны, будто от их количества зависела его жизнь. Я видел, как он по ночам сидел на койке и смотрел в стену, пытаясь что-то там разглядеть. Лёха держался. По крайней мере, делал вид. Он громко матерился, спорил с сержантами, смеялся невпопад. Но иногда я ловил его взгляд - пустой, расфокусированный. Такой бывает у людей, которые очень боятся остановиться и начать думать. Меня же будто выключили. Внутри что-то замолчало. Не боль, не страх - просто ватная тишина. Я делал всё, что требовали. Бегал, стрелял, ел безвкусную кашу, спал. Если это можно было назвать сном. Чаще это было просто отключение системы, как у перегревшегося мотора. В учебке мы пробыли всего месяц. Это было похоже не на подготовку, а на затянувшийся карантин перед бойней. Всё изменилось резко. Однажды утром на плац въехал черный джип. Из него вышел офицер - пыльный, с жестким, обветренным лицом. Он выглядел так, будто только что вылез из окопа. Он не кричал, говорил тихо, но сержант перед ним вытянулся в струну и побледнел. Офицер взял списки.  - Мобилизованные - шаг вперед. Половина строя шагнула. Те, кого забрали с заводов, из офисов, с диванов или просто поймали на улице. Их лица были напряженными и напуганными.  - Собирайтесь. Вы едете со мной, - бросил офицер. - Остальные - свободны. Мы, добровольцы, остались. Смотрели, как «мобиков» грузят в машины. Они уезжали без подготовки, без нормальной снаряги. Мы тогда думали, что нам повезло. Что нас берегут для более важных задач. Через четыре дня иллюзии кончились. Нас снова привезли на дальний полигон. Очередная партия «предателей» в белых балахонах. Схема была отработанной: строй, приказ, залп. Но в этот раз что-то пошло не так. Один парень из второго взвода, совсем молодой, с веснушками на носу, вдруг опустил автомат.  - Я не буду, - сказал он. Тихо, но в тишине это прозвучало как выстрел. - Я не подписывался на роль палача. Я солдат.  - Что? - Сержант подошел к нему вплотную. - Повтори.  - Не буду, - парень мотнул головой. Руки у него тряслись. Сержант не стал орать. Он просто достал пистолет и выстрелил парню в лицо. Тот упал навзничь, не успев даже вскрикнуть. Мы замерли. Сержант убрал пистолет в кобуру, сплюнул на тело и повернулся к своему помощнику. - Запиши как дезертира. При попытке к бегству покушался на жизнь офицера, расстрелян на месте.  - Есть, - равнодушно ответил помощник. Мы расстреляли пленных. Никто больше не опускал автомат. Мы поняли главное правило: здесь нет выбора. Есть приказ и есть смерть за его игнорирование. Еще через две недели нас собрали на плацу.  - КМБ окончено, - объявил командир. - Вы готовы к Серой Зоне. По машинами. Сборы заняли полчаса. Я закинул вещмешок за спину. Оглянулся на казарму. Желтые стены, решетки на окнах. Я мысленно попрощался с ней. Странно, но я не чувствовал радости, что этот ад закончился. Я чувствовал, что еду в ад поглубже. Нас погрузили в «Уралы» и повезли на вокзал. Мы выехали за ворота. Колонна грузовиков шла через небольшое село. И тут случилось то, чего я не ожидал. Вдоль дороги стояли люди. Старики, женщины, дети. Они махали нам руками, кидали цветы под колеса. Кто-то крестил машины.  - Герои! - кричал какой-то мужик, размахивая флагом. - Бейте их, ребята! Я смотрел на них сквозь пыльный брезент и чувствовал себя самозванцем. Они смотрели на нас как на спасителей. А я вспоминал веснушчатого парня с простреленной головой, которого записали в дезертиры. Знали бы эти люди, кто сидит в кузове? На станции нас ждал эшелон. Едва мы подошли к вагонам, в нос ударил запах. Тяжелый, густой коктейль из перегара, дешевого табака, кислого пота и грязных ног. Этот запах стоял стеной - Грузись! - скомандовал офицер. Мы с Шутником и Лёхой, толкаясь вещмешками, полезли в первый попавшийся вагон, ища свободное место. Протиснулись через тамбур, дернули дверь и замерли. Мы ошиблись. Это был не жилой вагон. Вдоль стен, на нарах, лежали люди. Бинты. Гипс. Аппараты Илизарова, торчащие из костей. Запах здесь был другим - лекарства, гной и запекшаяся кровь. Десятки глаз уставились на нас. В этих глазах не было боли. В них было злое, холодное знание. Один из раненых, с полностью замотанным лицом, прохрипел сквозь бинты.  - Что вылупились, чистенькие? Не жалейте нас. Скоро будете такими же. Мы попятились. Лёха споткнулся о порог.  - Извините... - пробормотал Шутник.  Мы выскочили в тамбур и рванули в следующий вагон. Но и там нас ждал сюрприз. Там не было нар. Там были ящики. Длинные, плоские, обитые цинком. Они стояли штабелями, как коробки на моем складе. На каждом черным маркером было написано: «Груз 200». И фамилия. Ивашкин. Пантолов. Сикоров. Безымянный. Вагон был забит под завязку. Это была целая армия мертвецов, едущая домой. Меня замутило. Лёха побелел и прижался к стене.  - Идем, - я схватил его за рукав. - Идем отсюда. Быстро. Мы нашли своих только в третьем вагоне. Здесь орали песни, пили водку, резались в карты. Здесь жизнь била ключом, пытаясь заглушить страх перед тем, что мы только что видели в соседних вагонах. Мы нашли свободный угол, кинули вещи и молча сели. Внутри вагона пахло сырыми досками и мазутом. Когда поезд тронулся, кто-то достал припрятанную водку. Она пошла по рукам.  - За удачу! - хрипнул парень с татуировкой. Я сделал глоток, но водка не смыла тошноту. Лёха сидел рядом, прижавшись плечом к моему боку.  - Как думаешь, скоро начнем? - спросил он.  - Скоро, - ответил Шутник, глядя в потолок. Мы ехали три дня. Поезд шел медленно. Колеса стучали ритмично: так-так, так-так. Я смотрел в щель приоткрытой двери. Мимо проплывали черные поля, редкие огни деревень. Мы уезжали всё дальше от мира, где были будильники и гренки по утрам. На утро второго дня нас разбудил скрежет тормозов. Станция в каком-то глухом селе. Рядом, на соседнем пути, стоял другой состав. Он шел оттуда. Вагоны пассажирские, но окна закрашены белой краской. На некоторых - красные кресты, с надписями, груз “300”. Из одного вагона выгружали те самые цинковые гробы. Санитары работали молча. Раз - взяли. Два - кинули в грузовик, а после шли за другими. Из нашего вагона точно так же выгружали гробы, а на их место загружали таких же новобранцев что только окончили учебку. - Это что? - тихо спросил Лёха. Голос у него дрогнул.  - Груз 200, - ответил Шутник, вцепившись в косяк двери. - Недавно же видели. Дверь захлопнулась. В нашем вагоне повисла тишина. Реальность ударила под дых. Следующий день вагон покрыла гробовая тишина, многие поняли куда они попали. К вечеру мы прибыли. Нас снова перегрузили в машины. Дорога была разбитой, нас швыряло из стороны в сторону. Запах табака смешивался с соляркой и кислым запахом пота. Кто-то ударялся головой о борт и тихо матерился. Я держался за ремень и смотрел в щель между тентом. За ней проплывали деревни. Пустые дворы. Заколоченные окна.  Мы прибыли на окраину Серой Зоны ночью. Построение. Свет фар выхватывал лица офицеров.  - Первая и вторая рота - на «ноль», - сухо командовал штабной.  - Третья рота - в сектор «Б». Охрана тыла. По рядам прошел шепоток. На «ноль» - это в мясорубку. Сектор «Б» - это шанс пожить. Я, Шутник, Лёха - третья рота. Нам повезло. Или мы так думали. Нас привезли в небольшой поселок. Здесь было странно тихо. Дома стояли полуразрушенные, но в некоторых окнах горел свет.  - Здесь живут? - удивился Лёха. Жили. Старики, одинокие женщины, калеки. Те, кому некуда было бежать. Их страна перестала существовать, их паспорта превратились в макулатуру. Они смотрели на нас без ненависти и без радости. Как на погоду. Как на дождь, который всё никак не кончится. Нас разместили в школе. Спортзал превратили в казарму, в учительской сделали штаб. На доске в классе химии кто-то мелом написал: «Добро пожаловать в ад». Взрывы здесь были слышны, но далеко. Глухое ворчание горизонта.  - Не обращайте внимания, - сказала мне местная бабка, когда я дернулся от раската. - Это далеко. Сюда не долетает. Пока. Первую ночь я не спал. Сидел, прислонившись к холодной стене, и слушал. Где-то далеко хлопали выстрелы. Как будто кто-то лениво проверял, на месте ли мы. На следующий день нас впервые вывели в город. Не в бой, а на ознакомление. Так сказал командир. Мы шли по улицам цепочкой, держа оружие наготове. Дома смотрели на нас пустыми глазницами окон. Асфальт был разбит, воронки залиты грязной водой. В одной из квартир на первом этаже, где вынесло стену, я увидел накрытый стол. Тарелки, чашки, скатерть в цветочек. Всё покрыто толстым слоем серой пыли, но расставлено аккуратно. Как будто люди просто вышли на минуту и забыли вернуться.  - Не трогать, - коротко бросил командир, заметив мой взгляд. - Может быть заминировано. Я и не собирался. Мне вдруг стало жутко от мысли, что здесь ещё недавно кто-то жил. Ел. Спал. Смотрел телевизор. Как я. В тот день никто не стрелял. Но напряжение висело в воздухе, плотное, липкое. Я ловил себя на том, что постоянно прислушиваюсь. К шагам. К шорохам. К звенящей тишине. Началась служба. Патрули. Караулы. Охрана периметра.  - Мы сбежали от рутины, чтобы попасть в рутину, - ворчал Лёха, сидя на крыльце школы. - Только вместо склада - развалины, а вместо начальника - капитан-алкоголик.  Шутник тоже кис. Мы хотели действия, хотели, чтобы тот плакат «Если не ты - то кто?» обрел смысл. А мы просто охраняли пустоту. Всё изменилось через неделю. Мы стояли в оцеплении у дороги.  - Внимание! - передали по рации. - Идет колонна. Всем принять парадный вид. Обеспечить проезд. Из-за поворота показались грузовики. Первые машины были крытыми, но тент на одной болтался, и я увидел, что кузов набит телами. Их даже не упаковали в мешки. Просто навалены друг на друга, грязные, в крови. Следом шли машины с ранеными - оттуда доносились стоны. А замыкала колонну техника. Танки, БТРы, новенькие, чистые, будто с парада. Сержант подбежал к нам, выпучив глаза:  - Сейчас будут репортеры! Снимать про героическое наступление! Всем улыбаться! Махать руками! Кто скривит рожу - лично пристрелю! Поняли?! Колонна с трупами скрылась за поворотом. Словно по команде, из джипа выскочили люди с камерами и микрофонами.  - Камера! Мотор! Оператор навел объектив на нас. Мимо ползли танки.  - Давай, ребята! - крикнул репортер. - Покажите, как у нас всё отлично! Победа близко! Я посмотрел на сержанта. Его рука лежала на кобуре. Я посмотрел в камеру. И улыбнулся. Я растянул губы, обнажая зубы. Лёха рядом махал рукой. Шутник поднял большой палец вверх. Мы улыбались. Мы махали. В этот момент я понял, что стал частью того самого телевизора, который смотрел на кухне месяц назад. Теперь какой-то другой дурак будет смотреть на меня, видеть мою улыбку и думать: «Надо идти. Там всё хорошо. Там герои». Колонна ушла. А репортеры уехали так же быстро как и появились.  - Отбой, - сплюнул сержант. Мы опустили руки. Улыбки сползли с лиц, как грязная штукатурка. Как только микроавтобус с журналистами скрылся за поворотом, оставляя после себя лишь оседающую пыль, Шутник смачно, с презрением плюнул на землю. - Показушники хуевы, - процедил он, вытирая рот рукавом. - Приехали, поснимали наши чистые ебла и свалили в ебеня. А мы тут торчи как придурки. Лёха, пиная камешек носком берца, поддакнул.  - И не говори. Скукотища смертная. Я думал, тут хоть какой-то движ будет, а мы только и делаем, что забор охраняем да пайки жрем. Я уже забыл, как автомат в боевом положении держать. - Завалитесь оба, - шикнул я на них, нервно оглядываясь по сторонам. - Накличете беду своим нытьем. Радуйтесь, что тут тихо. Забыли те вагоны?  - Ой, да ладно тебе, - отмахнулся Шутник. - Пошли в школу, караул окончен. Тошнит уже от этого «спокойствия». Парни, не слушая моих увещеваний, закинули автоматы на плечо и побрели в сторону здания старой школы, которое служило нам казармой. Я лишь покачал головой и поплелся следом, чувствуя смутную, липкую тревогу. Прошло пять дней. Дни тянулись липкой, серой резиной, похожие один на другой. Но на пятый день тишину разорвал тяжелый, надсадный рев дизельных двигателей. К воротам школы, поднимая клубы черного дыма, подкатили два «Урала». Тента на машинах были посечены, борта в грязи и царапинах. Из кузовов тяжело, будто старики, начали выгружаться бойцы второй роты. Мы с Шутником и Лёхой, курившие на крыльце, тут же подошли к прибывшим. Вид у солдат был жуткий: форма, пропитанная потом и гарью, потухшие, пустые глаза, трясущиеся руки. - Здорово, мужики, - неуверенно начал Лёха. - Как оно там? Чего вернулись-то? Один из бойцов, присев на корточки прямо у колеса, поднял на него тяжелый взгляд и сплюнул черную слюну.  - Ад там, пацан. Просто ад. - А... а где первая рота? - спросил я, чувствуя, как холодок бежит по спине. - Вы же с ними на усилении были. Повисла тяжелая, звенящая тишина. Мужики отводили взгляды, кто-то закуривал, пряча глаза в ладонях. Наконец, один из них, с перебинтованной головой, тихо произнес: - Нет больше первой роты. Полностью легла. Я... - голос его дрогнул, - я единственный, кто вышел. У Шутника отвисла челюсть. Лёха побледнел. Мы стояли в ступоре, не в силах переварить услышанное. Та скука, на которую парни жаловались пять дней назад, теперь казалась мне недостижимым раем. В этот момент из кабины головного «Урала» вылез командир. Он был грязен, небрит и смертельно уставшим. Он прошел мимо своих бойцов и остановился напротив нас. Его взгляд был тяжелым, как могильная плита. - Вы замена второй роты, - хрипло, без эмоций бросил он, глядя мне прямо в глаза. - Завтра утром выезд. Собирайтесь. Не дожидаясь ответа, он махнул рукой остаткам второй роты, и те, шатаясь, побрели в школу, занимать койки, которые еще утром принадлежали нашей третьей роте. Мы молча смотрели им вслед. Вечером никто не шутил. Вся наша рота собиралась в гробовом молчании. Чистили оружие, подгоняли снаряжение, писали короткие сообщения родным, которые, возможно, станут последними. Спать никто не ложился. Под утро, когда небо только начало сереть, раздалась команда.  - По машинам! Командир стоял у тех же «Уралов». Я подошел к заднему борту машины, закинул вещмешок и подтянулся. Внутри пахло железом и сыростью. Когда глаза привыкли к полумраку под тентом, меня передернуло. На полу кузова, в ребристых углублениях, стояли лужи. Это была не вода. Густая, бурая смесь крови и грязи, которую не успели, да и не пытались смыть. - Лезь давай, не задерживай! - подтолкнул меня сзади Шутник, но я слышал, как дрожит его голос. Стараясь не смотреть под ноги, я залез в кузов, усаживаясь на липкую скамейку. Двигатели взревели, машины дернулись и, набирая ход, поехали прочь от безопасной школы. Мы ехали на ноль.