Глава 4. Ноль.

Дорога на ноль заняла целую вечность. Мы тряслись в кузове «Урала» часа три, не меньше. Машину швыряло из стороны в сторону, как консервную банку, которую пинает великан. Мы летали по кузову, словно кегли, с глухим стуком ударяясь локтями и коленями о жесткие борта и скамейки. Из кабины доносился лишь надсадный рев двигателя и отборный, виртуозный мат водителя, когда колеса проваливались в очередную воронку, грозя перевернуть грузовик. Сначала в ушах стоял только гул мотора. Но чем дальше мы ехали, тем отчетливее сквозь рокот дизеля пробивались другие звуки. Глухие, утробные удары. Тяжелые, вибрирующие раскаты, от которых внутренности сжимались в ледяной комок. Артиллерия. С каждым километром она звучала всё громче, всё злее, словно голодный зверь, чующий добычу. Резкий тормоз. Нас всех швырнуло вперед, к кабине, в кучу малу. - На выход! Живо, живо, мать вашу! - заорал кто-то снаружи, колотя прикладом по борту. Мы посыпались на землю, как горох из дырявого мешка. Вокруг царила суета, истошные крики и едкий, тошнотворный запах жженой солярки. - Пересаживаемся! Пехота, по бронемашинам! Один отряд - одна коробочка! - командовал офицер, пытаясь перекричать нарастающую канонаду. Нас, десятерых из моего отделения, буквально запихнули в десантный отсек БМП. Тяжелые люки с лязгом захлопнулись, отрезая нас от света, и мы оказались в тесной железной утробе. Машина дернулась и поползла вперед. Внутри гул стоял просто невыносимый, давящий на перепонки. Казалось, что взрывы звучат не снаружи, а прямо здесь, в пяти метрах от борта. Броню секло осколками и комьями мерзлой земли, каждый удар отдавался гулким звоном в ушах и вибрацией в зубах. Мы сидели в полумраке, сжав зубы до скрежета, глядя друг на друга расширенными от ужаса глазами. Минут через десять резкий тормоз едва не выбил из нас дух. Люки распахнулись, впуская серый свет и смрад. В нос ударил ужасный, сладковато-приторный запах. Запах гниющих тел вперемешку с сыростью, затхлой грязью и кислым потом. - Выгружайся! В окопы, бегом! - заорал наш командир, его лицо было серым и перекошенным от напряжения. Мы похватали вещмешки, автоматы и начали выпрыгивать в серую, перепаханную жижу. Это была не просто грязь - это было месиво из крови, глины, ошметков одежды и потерянных в суматохе вещей. Я спрыгнул, ноги тут же разъехались в скользкой жиже. За мной прыгнул Лёха, потом Шутник. Последним должен был десантироваться Бродяга - спокойный, молчаливый парень, который всегда держался особняком. Он только коснулся ногами земли, как его дернуло назад, словно невидимой стальной плетью. Шальная пуля. Она вошла ему прямо в шею, разорвав артерию. Кровь хлестнула темным, густым фонтаном, заливая его разгрузку и смешиваясь с грязью под ногами. Бродяга упал на колени, судорожно хватаясь руками за горло, пытаясь зажать рану, и издавал жуткие, булькающие звуки, похожие на хрип утопленника. Он смотрел на нас, и в его глазах стремительно угасала жизнь. В этом взгляде была мольба, дикий животный страх и непонимание. Барон дернулся к нему, протягивая руку. - Стоять! - рявкнул командир, жестко хватая бойца за плечо. - Ему не помочь! Бегом, если не хотите лечь рядом! Вперед, суки, вперед! Мы побежали. Оставив Бродягу захлебываться собственной кровью в холодной грязи. Это было неправильно, это было дико, против человеческой природы, но мы бежали, вжимая головы в плечи, спасая свои шкуры. Арта ложилась то совсем рядом, обдавая нас горячей волной и комьями земли, то чуть дальше. Мы были покрыты грязью с ног до головы, скользили, падали, вставали и снова бежали, задыхаясь. Внезапно небо прорвало. Ливень хлынул стеной, ледяной и безжалостный, мгновенно превращая поле боя в непроходимое болото. - Да ебаный в рот! - выругался командир, сплевывая грязную воду. Впереди, сквозь серую пелену дождя, замелькали силуэты. Грязные, сгорбленные фигуры, как и мы, но в чужой, серой форме. - Контакт! На двенадцать часов! - заорал я, срывая голос. Они открыли огонь первыми. Пули засвистели над головой, сбивая ветки кустов и чавкая в грязи. Начался хаос. Я упал за какой-то бугор, поднял автомат над головой и начал садить «по-сомалийски», не видя цели, просто в ту сторону, откуда летели пули. Шутник, лежащий рядом в луже, выдернул чеку из гранаты, привстал на секунду и швырнул её вперед. Грохнул взрыв, ошметки ткани подлетели в воздух вместе с кусками черной земли. С той стороны послышались истошные вопли боли. И грубые маты на чужом языке. - Продвигаемся! Дави их огнем! - прокричал командир. Я окинул взглядом бугор, за которым прятался. Меня прошиб холодный пот. Это был не бугор земли… это были тела трех солдат, аккуратно упавших друг на друга, которых арта засыпала землей. Из грязи торчала чья-то рука с часами. Когда я это понял, к горлу подкатил ком, и меня чуть не вырвало. Собравшись с силами и подавив тошноту, я пополз вперед, не прекращая стрелять. Грязь забивалась в рукава, в ствол, скрипела на зубах. Когда мы добрались до их окопа, бой на этом участке уже стих. В траншее лежало трое. Один уткнулся лицом в жижу, каска сползла на затылок - аккуратная черная дырка в виске. Второго посекло осколками так, что на него было страшно смотреть, он лежал в неестественной, изломанной позе. Третий... третий был еще жив. Он держался за раздробленную в мясо ногу и истошно стонал, качаясь из стороны в сторону. Увидев нас, он поднял грязные руки и закричал что-то на своем языке. Никто не знал языка, но слово «сдаюсь» звучит одинаково жалко на всех языках. Командир посмотрел на него холодным, пустым взглядом, в котором не было ничего человеческого. Поднял автомат и дал короткую очередь. Крик оборвался, тело дернулось и обмякло. - Вперед, - бросил он, переступая через еще теплый труп. - Не задерживаемся! Мы шли по лабиринту окопов, перешагивая через тела - друзей и врагов. Спокойствия не было ни на секунду. Все вокруг грохотало, свистело, земля дрожала в лихорадке. С другого конца траншеи доносились яростные крики и маты. Завернув за угол, я нос к носу столкнулся с врагом. Рефлексы сработали быстрее мысли. Фигура в сером только начала поднимать ствол, когда я нажал на спуск. Короткая очередь в упор. Враг рухнул тяжело, как мешок с песком. - Красава, Боби, - кивнул командир и тут же указал пальцем на темный провал в стене окопа, это был блиндаж. - Боби, Лёха, гранаты! Мы с Лёхой подошли к входу с разных сторон, вжались в сырую стену траншеи. Выдернули кольца. Переглянулись. - Пошла! Две гранаты влетели в темноту. Мы закрыли уши руками и отвернулись. Глухой, сдвоенный взрыв поднял тучу пыли из входа, земля содрогнулась. - Огонь! - скомандовал командир. Весь взвод разрядил оружие в это облако пыли. Стандартная зачистка, прямо как учили в учебке, только теперь мишени были живыми. Когда выстрелы стихли, повисла звенящая тишина. Казалось, там никого не осталось после такого шквала свинца и огня. Командир кивнул на вход, а потом посмотрел на Фермера - паренька с позывным Фермер, земляка Лёхи. Ему было всего девятнадцать, на лице еще пушок вместо щетины. - Проверь. Фермер кивнул, перехватил автомат поудобнее и шагнул в проем.Короткая, автоматная очередь из темноты ударила ему прямо в грудь. Фермер отлетел назад, упав на спину, и затих навсегда. - Не-е-ет! - Лёха закричал так страшно, так пронзительно, что у меня кровь застыла в жилах. Он подскочил к входу и, не целясь, выпустил внутрь весь магазин, пока затвор не встал на задержку с сухим щелчком. - ГАЗ! - заорал командир. - Все в маски! Мы лихорадочно, трясущимися руками натянули противогазы. Командир достал из подсумка специальную газовую гранату, дернул кольцо и швырнул её вглубь блиндажа. Минута тянулась вечность. Потом из едкого дыма и газа, кашляя, хрипя и плача, выползли двое солдат. Они слепо шарили руками по грязи, пытаясь вдохнуть воздух. Парни расстреляли их в упор без малейшего колебания. За Фермера. Без жалости. - Снять маски. Движемся дальше. Метров через пятьдесят - еще один блиндаж, побольше. Схема та же: гранаты, огонь внутрь. - Боби, Шутник, проверить! Мы с Шутником, держа автоматы наготове, медленно зашли внутрь, светя подствольными фонарями. В нос ударил густой, тяжелый запах пороха, сырости и свежей крови. В углу сидел один паренек, возрастом как я. Он был мертв. Ствол автомата зажат под подбородком, верхняя часть черепа отсутствовала напрочь, забрызгав стену позади него мозгами. Понял, что выхода нет, и решил не сдаваться в плен. - Чисто, - крикнул я, выходя наружу и стараясь не смотреть на тело. - Самострел. - Отлично, - выдохнул командир. - Закрепляемся здесь. Квадрат наш. Он достал рацию, щелкнул тумблером: - «Центр», я «Гранит». Окопы в квадрате Б-2 зачищены. Закрепляемся. Прием. Сквозь треск помех прорвался голос, равнодушный и далекий: - «Гранит», я «Центр». Принял. Без новостей. Держите позицию. Когда посветлеет - продолжайте выполнение задачи. Конец связи. Эфир затих. Командир тяжело вздохнул, выключил рацию и сполз по стенке окопа в грязь, закрыв лицо руками. Через полчаса начало темнеть. Тьма навалилась плотная, густая, хоть глаз выколи, поглощая очертания траншей. Дальше вытянутой руки ничего не видно. - Отбой, - тихо скомандовал командир. - Всем отдыхать, где упали. Назначаю караульных. Пересменка каждые два часа. Спать чутко. Я прижался спиной к холодной земле, обнял автомат, как родного, и закрыл глаза, но перед мысленным взором все еще стоял Фермер, отлетающий от очереди, и Бродяга с пробитой шеей. Сон не шел. Я закрывал веки, но вместо темноты видел вспышки выстрелов, раненого врага, молящего о пощаде, и стеклянные глаза друзей. Взрывы артиллерии не утихали даже в этой кромешной тьме, земля под нами дрожала, не давая забыться, напоминая, что мы всё еще в аду. Но теперь били не так близко - видимо, перенесли огонь в глубину. Через два часа я, так и не сомкнув глаз, вызвался заменить Барона на посту. Дождь к этому времени стих, оставив после себя лишь чавкающую, холодную жижу под ногами. Я выбрался из блиндажа, вдохнул сырой воздух, что насквозь пропах трупным смрадом и гарью, и стал всматриваться в сторону противника. Нервы были на пределе, натянуты как струна. Руки предательски дрожали. Я машинально похлопал по карманам, достал помятую пачку сигарет, вытащил одну. Чиркнул зажигалкой. В ту же секунду меня сбили с ног. Удар был такой силы, что я выронил автомат и впечатался лицом в грязь. - Ты что, совсем ебанулся?! - прошипел кто-то мне в самое ухо, вдавливая меня в землю своим весом. - Жить надоело?! Хочешь, чтобы снайпер кукушку прострелил по огоньку?! Я попытался дернуться, но меня держали крепко. Сквозь грязь на ресницах я разглядел силуэт - это был один из парней третьего взвода, из тех, что пришли закрепиться здесь вслед за нами. - Тихо лежи, придурок, - прохрипел он, отпуская меня. Я медленно поднялся, вытирая глину с глаз. Я был весь мокрый, грязный и жалкий. Злость не пришла. Пришло ледяное осознание собственной тупости. - Виноват, - буркнул я. Он был прав. Огонек сигареты в такой тьме виден за километр. Меня реально могли снять как в тире. Я продолжил караул, вцепившись в автомат так, что побелели пальцы, вглядываясь в темноту до боли в глазах. Через два часа меня сменил Шутник. Вернувшись в блиндаж, я просто упал на какой-то ящик и, наконец, провалился в небытие. Разбудил меня не свет, а дикий гул и суета. - Подъем! К бою! - голос командира сорвался на визг. Артиллерия долбила с новой силой, земля сыпалась с потолка блиндажа за шиворот. Командир быстро собрал наше поредевшее отделение. - При поддержке нового отделения продвигаемся дальше! - кричал он, перекрывая грохот разрывов. - Задача - взять вторую линию! Тот парень, что повалил меня ночью, уже стоял на бруствере, установив пулемет. Он начал поливать окопы напротив длинными, злыми очередями, прижимая врага к земле. Справа заревел мотор - наша БМП выкатилась на прямую наводку и ударила из пушки по вражеским позициям, выплевывая огонь. - Пошла пехота! - заорал командир. Мы рванули вперед. Но поддержка длилась недолго. Из вражеского окопа вырвался дымный шлейф. Выстрел РПГ ударил прямо в борт нашей БМП. Взрыв был такой силы, что башню подбросило в воздух, как игрушку. Машина мгновенно превратилась в горящий факел, став братской могилой для экипажа. Наше отделение бежало вперед, стреляя на ходу, подавляя огнем всё, что шевелилось. Мы закидывали гранаты в извилины траншей, пережидали взрывы и прыгали внутрь. Начался ад ближнего боя. Пули свистели буквально у висков, выбивая крошку из стен. Один из наших, бежавший слева, вдруг вскрикнул и схватился за плечо - алый фонтан крови брызнул сквозь пальцы. Он упал в грязь, корчась от боли. Шутник тут же рухнул рядом с ним, разрывая аптечку. - Прикройте! - заорал он. - Огонь по сектору! - скомандовал командир. Мы заливали свинцом бруствер, не давая врагу высунуться. - Я его вытащу! - крикнул Шутник. - Давай! Прикрываем! Шутник схватил раненого за лямку разгрузки и потащил назад, к окопу, где были наши. Мы стреляли как бешеные, меняя магазины. Я обернулся на секунду и увидел, как Шутник сбрасывает раненого в окоп к союзникам. Он уже собирался бежать обратно к нам, но вдруг его нога подогнулась неестественным образом. Он упал лицом вперед. Шальная пуля? Осколок? Я не видел. И времени проверять не было. - Вперед! Не останавливаться! - командир толкал нас в спины. Нас осталось шестеро. Я, Лёха, Командир, Боцман, Макс и Перстень. Мы продвигались по узкой кишке окопа, каждый метр давался с боем, кровью и потом. Враг дрался как загнанный в угол зверь. Внезапно под ноги нам что-то упало. Граната. Черная, ребристая смерть. Макс среагировал мгновенно. Он наклонился, пытаясь схватить ее и выбросить обратно. Но пальцы, скользкие от грязи и чужой крови, подвели. Граната выскользнула, словно живая. Взрыв прогремел прямо у его лица. Макса отбросило назад. Лица у него больше не было - лишь кровавая маска. Он погиб мгновенно, даже не успев почувствовать боли. - Двигаемся! - голос командира дрожал, но он шел вперед, переступая через тело. Мы шли. Я шел первым, сердце колотилось где-то в горле. За очередным поворотом смерть снова дыхнула мне в лицо - очередь прошла в сантиметре от носа, выбив бетонную крошку из стены. Меня спас Лёха - он рванул меня назад за лямки разгрузки так, что я упал на задницу в лужу. - Граната! - крикнул он и швырнул лимонку за угол. Взрыв. Промахнулся - раздались только крики и маты. Мы высунулись одновременно и в два ствола дали длинную очередь за поворот. Враг не успел среагировать. Он упал, изрешеченный, сползая по стене. Снова блиндаж. - Гранату! - я выдернул чеку и швырнул внутрь. Взрыв. Крик боли. Кто-то там выжил. Боцман, наш здоровяк, включил фонарь и, стреляя во тьму, двинулся внутрь зачищать. И тут мир перевернулся. Тяжелый снаряд артиллерии прилетел совсем рядом, в бруствер над блиндажом. Ударная волна швырнула нас на землю, выбивая воздух из легких. В ушах звенело, перед глазами плыли кровавые круги. Боцман лежал на спине у входа в блиндаж, пытаясь встать, но ноги его не слушались. - Боби... помоги... - прохрипел он, протягивая руку. Я пытался подняться, но меня качало как пьяного, тело не слушалось. Не успел. Раздалась автоматная очередь, и Боцман затих, уронив голову в грязь. А из дыма блиндажа выскочил враг. Окровавленный, с безумными глазами и гранатой в руке без чеки. Лёха, лежа на боку, вскинул автомат. Быстрая очередь. Враг дернулся и упал. Но граната выпала из его слабеющих рук. Она упала прямо между ног мертвого Боцмана. Взрыв был глухим, утробным. Мы зажмурились, ожидая конца. Но осколки не полетели в нас. Тело Боцмана приняло на себя весь удар, спасая нас, оставшихся в живых. От здоровяка осталось кровавое месиво, но мы были целы. Командир поднял голову. Из его ушей текла темная кровь, стекая по шее на грязный воротник. Он выглядел контуженным и дезориентированным, взгляд блуждал. - Отходим... - прошептал он, а потом заорал диким голосом: - Отходим! Назад! К исходной! Мы побежали. Мы не отступали тактически, мы просто бежали, как загнанные звери, спасая свои никчемные жизни. Пули свистели над головой, взбивая фонтанчики грязи у ног. Я бежал, не оглядываясь, перепрыгивая через трупы - своих, чужих, уже не важно. Все смешалось в одну серую массу. Все четверо - я, Лёха, Перстень и Командир - запрыгнули в наш старый окоп ровно за секунду до того, как тяжелый снаряд артиллерии перепахал то место, где мы только что бежали. Мы ввалились в блиндаж, жадно глотая затхлый воздух, падая на пол. Там уже лежали наши. Раненый в плечо Барон и Шутник. Шутник был бледен как смерть, но в сознании. У него была грубо перевязана нога, бинт уже пропитался кровью. Я ощупал себя. Царапины, ссадины, синяки по всему телу, но дырок нет. Я сполз по стене, чувствуя, как мелко дрожат колени и руки. Командир дрожащими пальцами достал рацию: - «Центр»... я «Гранит»... - голос его срывался на хрип. - Потерял большую часть группы. Остальные - трехсотые. Мы не удержим... - «Гранит», я «Центр», - голос в рации был сухим, механическим и безжалостным. - Эвакуация невозможна. Сектор под плотным огнем. Терпите. Ждать двое суток. - Двое суток?! - заорал командир в рацию, брызгая слюной. - Вы там охренели?! - Выполнять! Конец связи. Командир уставился на рацию невидящим взглядом, потом с силой швырнул ею об стену, разбив пластик, и грязно, витиевато выругался. Снял каску и бросил её в грязь. Мы молчали. Тишина давила сильнее взрывов. Я подполз к Шутнику. - Ты как, брат? - Жить буду, - криво усмехнулся он, морщась от боли. - Навылет прошла. Кость цела, артерии тоже. Похромаю немного. Но танцевать пока не смогу. Он кивнул в темный угол, где лежал Барон. Тот тяжело, с хрипом дышал, лицо было серым, землистым. - Ему хуже. Плечо раздроблено, крови много потерял. Два дня... он может не протянуть. Мы снова замолчали. Каждый думал о своем, о том, доживем ли мы до рассвета. Снаружи артиллерия продолжала методично перемалывать землю, смешивая живых и мертвых, а пулеметчик из третьего взвода работал без остановки, не подпуская врага к нашим норам. Наступил вечер. Стрельба немного стихла, уступая место стонам раненых. Сил не было даже на страх. Я закрыл глаза и провалился в темную, липкую бездну беспамятства, надеясь не проснуться, если начнется штурм.