Глава 5. Затишье.

Резкий удар в плечо вырвал меня из липкого, кошмарного забытья. - Подъем! К бою, сука! - голос командира сорвался на истеричный визг, резанувший по нервам. Я распахнул глаза, но темнота никуда не исчезла. В блиндаже творился хаос, похожий на муравейник, в который ткнули палкой. Парни метались в полумраке, спотыкаясь о ящики, хватая оружие. Снаружи ревела канонада такой силы, что, казалось, само небо рушится на землю. Грунт сыпался с бревенчатого наката, забивая глаза, скрипя на зубах, проникая под воротник. Я вскочил, на животном инстинкте подхватывая свой автомат. Руки тряслись мелкой, противной дрожью, затвор лязгнул слишком громко в этой какофонии смерти. Командир, с перекошенным от ярости и адреналина лицом, рванул к выходу из блиндажа. - Третий взвод! Доложить обстановку! - заорал он, высовываясь наружу, в серую муть рассвета. Ответа не последовало. Вместо него короткая, сухая очередь ударила снаружи, словно хлыст. Голова командира дернулась назад с неестественной резкостью, словно от удара кувалдой. Из затылка брызнул густой фонтан темной крови вперемешку с белесыми сгустками мозгов. Он рухнул на спину, тяжело, мешком, прямо под ноги Лёхе. Мертвые, остекленевшие глаза уставились в земляной потолок, выражая лишь бесконечное удивление. - Командир! - заорал Лёха, падая на колени в грязь, прямо в натекающую лужу. В этот момент в дверной проем, срезая угол света, влетело что-то маленькое, ребристое и темное. Оно с глухим стуком ударилось о утоптанный земляной пол и, подпрыгивая, покатилось к центру блиндажа. - Граната! - хотел крикнуть я, но голос пропал, сдавленный спазмом. Я просто открывал рот, хватая воздух, как выброшенная на берег рыба. Взрыв. Мир вспыхнул ослепительно белым, выжигая сетчатку, а потом мгновенно погас. Меня швырнуло в бревенчатую стену, вышибая дух. В ушах стоял тонкий, сверлящий мозг писк - единственный звук в этой новой реальности. Я попытался встать, но тело казалось чужим, ватным. Сквозь оседающую пыль и едкий дым я увидел, что третьего взвода нет. Вообще. Там, где они были, осталось лишь кровавое месиво и искореженная амуниция. Они испарились, оставив нас одних подыхать в этой норе. Я с трудом поднял автомат, который казался весом в тонну, и начал стрелять в пыльное облако у входа. Просто жал на спуск, пока боек сухо не щелкнул. Пусто. В проем влетела вторая граната. Новый взрыв разорвал пространство, выворачивая внутренности наизнанку. Лёха катался по полу, зажимая лицо руками, сквозь пальцы сочилась кровь. Он орал. Орал так страшно, на одной ноте, как режут свинью. Шутник, волоча перебитую ногу, попытался поднять ствол, но из дыма, словно призраки, вынырнули две фигуры в серой, мышиной форме. Два выстрела в упор. Шутник дернулся и осел, оставляя широкий багровый мазок на стене. Они вошли внутрь. Спокойные, деловитые, без эмоций - как мясники на бойне в конце смены. Один подошел к воющему Лёхе и, не глядя, выстрелил ему в затылок. Крик оборвался, сменившись влажным хрипом. Другой шагнул к раненому Барону, который даже не мог пошевелиться, и хладнокровно добил его одиночным в лоб. Потом они повернулись ко мне. Я видел черный зрачок дула автомата, смотрящий мне прямо в переносицу. Видел холодные, пустые глаза под чужой каской. - Нет... - прохрипел я, чувствуя, как по ногам течет теплое. Вспышка. Я подорвался на месте, судорожно, жадно глотая спертый воздух. Сердце колотилось о ребра так, что казалось, сейчас сломает грудную клетку. Я был мокрый от липкого, холодного пота, одежда прилипла к телу, руки дрожали. - Ты чего, братан? - кто-то грубо тряс меня за плечо. Я с трудом сфокусировал взгляд. Передо мной сидел парень из третьего взвода. Живой. Лицо грязное, покрытое копотью, под глазами черные круги, но живое. - Эй, ты слышишь меня? - спросил он обеспокоенно, заглядывая мне в зрачки. - Орал во сне. Случилось чего? Я провел ладонью по лицу, стирая холодную влагу. Кошмар неохотно отступал в темные углы сознания, но его ледяные пальцы все еще сжимали мое горло. - Нормально... - выдавил я, пытаясь выровнять дыхание, которое вырывалось с хрипом. - Всё нормально. Приснилось дерьмо всякое. Опять. Я огляделся, стараясь привязаться к реальности. В блиндаже было относительно светло - скупой дневной свет пробивался сквозь щели во входном перекрытии, где плясала пыль. Снаружи было тихо. Не было того ада, той безнадежности, что снилась мне секунду назад. Взрывы звучали, но где-то очень далеко, глухо, как летний гром перед грозой. Стрелкотни не было слышно вообще. Только тяжелое дыхание спящих и запах сырой земли, плесени и немытых тел. - Подъем, Боби, - раздался хриплый голос Командира. Я вздрогнул. Он сидел в углу, методично чистил автомат, разложив детали на промасленной тряпке. Живой. - Есть подъем, - буркнул я, с трудом разгибая затекшую спину и отряхиваясь от земли. Командир отложил ветошь, лязгнул затвором, проверяя ход, и посмотрел на меня и Лёху, который угрюмо доедал остатки сухпайка. - Задача такая. Еды почти нет, воды тоже - на дне фляг. Патроны на исходе. Надо проверить тот блиндаж, который мы вчера газом выкурили. Где Фермер погиб. При упоминании Фермера Лёха помрачнел, желваки на его скулах заиграли. Он отложил галеты, аппетит пропал. - Обыскать на наличие БК, жратвы, медицины. Трупы тоже шмонайте, не брезгуйте, им уже без надобности. Все поняли? - Плюс, - коротко кивнул я, чувствуя, как внутри всё сжимается от предстоящего. Мы с Лёхой собрались молча, без лишних слов. Противогазы висели на поясе, тяжелые и громоздкие, готовые к бою. Выйдя наружу, я жадно вдохнул воздух, наслаждаясь отсутствием запаха горелого пороха, хотя привкус гари всё равно висел над позициями. У входа в наш блиндаж сидели двое из третьего взвода, курили самокрутки, лениво переговариваясь и сплевывая на землю. Война словно взяла паузу, чтобы переварить съеденных. Мы подошли к соседнему блиндажу. У входа, скрючившись, все еще лежало тело Фермера, небрежно накрытое грязной плащ-палаткой. Из-под брезента торчал грязный ботинок. Мы молча взяли его за лямки разгрузки и оттащили в сторону, в небольшое ответвление траншеи, свалив как мешок с картошкой, чтобы не мешал проходу. Тело уже начало деревенеть. - Натягивай, - глухо сказал Лёха, его голос звучал безжизненно. Мы надели резиновые маски. Мир снова стал зеленым, мутным и узким. Резина пахла тальком и страхом. Стекла мгновенно начали запотевать от тяжелого дыхания. Я включил подствольный фонарь, луч которого казался плотным в этом воздухе, и первым шагнул в темный, зловонный провал. Внутри все еще висело легкое, белесое марево - газ до конца не выветрился, оседая тяжелым, ядовитым туманом в низинах пола. Луч фонаря выхватил из темноты грубо сколоченный дощатый стол. На нем стоял армейский казанок. Я заглянул внутрь - какая-то серая каша. Сверху уже образовалась тошнотворная радужная пленка. Ясно, что есть это нельзя - пропитано химией, да и стоит уже сутки. В углу, недалеко от стола, в неестественной позе лежал труп. Вражеский солдат. Он уже начал вздуваться, форма натянулась на животе. Сладковатый, приторный запах разложения пробивался даже сквозь угольные фильтры противогаза, вызывая рвотный рефлекс. В окоченевших, почерневших пальцах он все еще сжимал цевье автомата. - Прикрой, - буркнул Лёха из-под маски, звук вышел глухим, как из бочки. Он подошел к трупу, с усилием перевернул его на спину. Лицо врага было страшным: иссиня-черным, раздутым, искаженным в последней гримасе удушья, рот открыт в беззвучном крике, глаза вылезли из орбит. Лёха, стараясь не смотреть в это лицо, начал быстро и профессионально шарить по карманам и разгрузке. - Магазины... полные, нам подходят, - Лёха кидал холодные рожки в свой сбросник. - Граната... еще одна... Вдруг он замер. Из нагрудного кармана кителя, пропитанного трупным сукровица, он достал сложенный вчетверо листок бумаги. Развернул. Я посветил фонарем. Это был детский рисунок. Цветными карандашами, криво, с сильным нажимом, как умеют только дети, были нарисованы человечки. Папа в форме, мама с длинными волосами и ребенок. И большое, несоразмерное желтое солнце с лучами-палками. На краю листа бурое пятно - кровь того, кто носил это у сердца. Лёха смотрел на рисунок секунд пять, не шевелясь. Потом аккуратно, даже бережно, сложил его обратно по старым, затертым сгибам. - Не трофей это, - тихо, почти шепотом сказал он и засунул рисунок обратно в карман мертвому врагу. - Пусть с ним будет. Ему нужнее. Он встал, отряхнул перчатки о штаны и пошел дальше. Мы завернули за угол земляной перегородки и оказались в тупике, который служил им складом. Места было мало, спертый воздух давил на плечи. Ящики стояли плотно, до самого потолка. - Смотри сюда, суки... - зло прошипел я, чувствуя, как закипает бессильная злоба. На полке стояли консервы. Тушенка, каши, дорогие паштеты. Десятки банок. И все они были вскрыты ножом, грубо, варварски. Содержимое уже начало плесневеть, покрываясь серым пухом, и вонять кислятиной. - Специально сделали, - констатировал Лёха, проводя пальцем по искороженной жести. - Понимали, что сдохнут, и испортили, чтоб нам не досталось. Гниды. Даже перед смертью насрали. Еда была бесполезна, от одного её вида мутило. Но в углу, в тени, стояли упаковки с водой. Пластиковые бутылки, запечатанные в плотный полиэтилен. Целые, прозрачные, спасительные. - Вода есть, - выдохнул я с таким облегчением, будто нашел золото. - Это главное. Без жратвы протянем, без воды сдохнем к вечеру. Рядом стояли два цинка с патронами. Зеленые, деревянные ящики с маркировкой. Лёха сбил крышку прикладом, дерево треснуло. Внутри тускло блестел металл в промасленной бумаге. - Наш калибр, даже на пулемет ленту набить можно. Нормально. Жить можно, повоюем еще. С медициной было туго, почти катастрофа. В маленькой картонной коробке, валявшейся на полу, нашлась лишь пара индивидуальных перевязочных пакетов старого образца и полупустой блистер обезбола. Почти ничего. - Бери всё, что можно унести, - скомандовал Лёха, закидывая автомат за спину. Мы нагрузились как ишаки. Я тащил упаковки с водой и тяжеленный цинк, режущий руки, Лёха - второй цинк и мешок с уцелевшей мелочевкой. Вывалились из блиндажа, срывая с потных, красных лиц осточертевшие противогазы, жадно глотая воздух, который теперь казался сладким. - Ну и вонь там, - сплюнул вязкую слюну Лёха, вытирая лицо рукавом. - До сих пор в носу стоит. Когда мы вернулись к своим, парни из третьей роты все так же сидели и курили, их позы не изменились ни на сантиметр. Один из них лениво, равнодушно кивнул нам. Мы спустились в наш полумрак и с глухим стуком сгрузили добычу на деревянный настил. - Вода, патроны, - доложил я командиру, переводя дух. - Еду испортили, суки, медицины почти нет. Мышь повесилась. - И на том спасибо, - устало кивнул командир, открывая бутылку с водой и делая долгий глоток. Кадык на его шее ходил ходуном. Наш блиндаж был довольно просторным, явно рассчитанным на отделение с запасом. Человек десять тут помещалось спокойно, если спать вповалку. Нас из пятого отделения осталось всего шестеро: я, Лёха, Командир, мрачный Перстень и Шутник с Бароном. От третьего взвода уцелело восемь человек - тени самих себя. Итого четырнадцать душ. Тесновато, воздух тяжелый, но жить можно. Двое стабильно на карауле, вслушиваются в тишину, остальные пытаются спать урывками или просто тупят в земляной потолок, гоняя тяжелые мысли. День тянулся лениво, вязко и обманчиво спокойно. Солнце шло к закату, окрашивая небо в багровые тона. Артиллерия бубнила где-то на горизонте, словно ворчливый старик, забывший причину своего гнева. Боя сегодня не было. И это пугало меня даже больше, чем вчерашняя мясорубка. Тишина на войне - это не мир, это всегда затишье перед бурей. Зловещее, давящее ожидание, когда ты знаешь, что смерть просто точит косу. Когда окончательно стемнело и в блиндаже воцарился мрак, разбавляемый лишь огоньком сигареты, командир достал рацию и включил её. Шипение эфира в тишине казалось неестественно громким, режущим слух. - «Гранит», я «Центр». Без новостей. Ждите. Конец связи. Сухой, равнодушный голос из динамика прозвучал как приговор. Командир, не сказав ни слова, щелкнул тумблером, выключая рацию, и тяжело опустился на деревянную лавку, уставившись в земляной пол. Мы тоже молчали. Надежда на скорую эвакуацию таяла с каждым часом, как снег весной. Внезапно ночную тишину разорвал крик. Это был не крик боли, а что-то животное, утробное, полное первобытного ужаса. Кричал Барон. - Они здесь! Они ползут! Снимите их с меня! Черви! Они жрут меня! - орал он, пытаясь встать, хотя его плечо было раздроблено в кашу и замотано грязными бинтами. - Держи его! - крикнул Лёха, бросаясь к раненому. У Барона начался бред. Его трясло в крупной лихорадке, зубы стучали, лицо пылало нездоровым огнем, глаза бегали, не видя нас, зрачки расширены до предела. Сепсис. Заражение пошло в кровь. Сладковатый запах гниющего мяса от его раны стал невыносимым, заполняя весь блиндаж. Мы прижимали его к настилу, пытаясь успокоить, но его силы удесятерились от безумия. Лекарств не было. Вообще никаких. Мы были бессильны. - Мама... воды... холодно... не надо... - шептал он в перерывах между приступами крика, срываясь на плач маленького ребенка. Мы ничем не могли ему помочь. Эвакуация невозможна. Медикаментов ноль. Барон гнил заживо и умирал, а мы просто смотрели на это, чувствуя себя предателями. К полуночи он затих. Его дыхание стало поверхностным, хриплым, с бульканьем. Он умер в окружении своих боевых товарищей, так и не дождавшись помощи, в бреду и боли. Мы молча накрыли его лицо его же бушлатом. В блиндаже стало на одного меньше. Пустота в углу давила на психику сильнее, чем присутствие мертвого. Через два часа пришла моя очередь. Перстень зашел внутрь, стряхивая комья грязи с ботинок, и молча кивнул мне. Я вышел на пост, в сырую ночь, а он занял мое место в тепле. Вернувшись с караула под утро, продрогший до костей, я сел рядом с Шутником и Лёхой. Шутник, бледный как полотно, с воспаленными красными глазами, дергано кивнул в сторону накрытого тела Барона. - Барон ушел... - тихо сказал он, и голос его дрогнул, словно натянутая струна. - А теперь моя очередь? Я следующий, да? Гнить заживо? - Заткнись, придурок, - Лёха беззлобно, но твердо толкнул его в здоровое плечо. - Какая очередь? Ты у нас живучий, как таракан. Еще на моей свадьбе плясать будешь, хромой черт. Водки выпьешь, баб пощипаешь. - Точно, - поддержал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. - Такой, как ты, ни в аду, ни в раю не нужен. Выберемся. Шутник слабо, вымученно улыбнулся одними губами. - Спасибо, пацаны. Если выберусь, с меня поляна. Шашлык, коньяк... Он попытался отшутиться, но в глубине его глаз всё ещё стоял липкий, животный страх смерти. Я прислонился к холодной земляной стене и, несмотря на холод, запах гниения и смерть рядом, провалился в тяжелый, без сновидений сон. Разбудил меня нарастающий, вибрирующий гул мотора снаружи. Не лязгающий танковый рев, а обычный, родной дизель грузовика. - Подъем! - голос командира звенел от возбуждения, в нем появилась жизнь. - Эвакуация! Пришли, родимые! Не бросили! Мы, как ошпаренные, выскочили наружу. У бруствера, рыча мотором и выпуская сизый дым, стоял потрепанный «Урал» с грязным красным крестом на борту. - Быстро грузимся! Времени нет! - зло командовал водитель, нервно оглядывая небо. Командир распорядился передать остатки БК, еды и воды парням из третьего взвода, которые оставались держать эту проклятую позицию. Их глаза были пустыми - они понимали, что остаются в аду. - Давайте, мужики, держитесь тут! - крикнул Лёха, отдавая цинк с патронами, стараясь не смотреть им в глаза. Чувство вины кольнуло сердце. - Шутника в кузов! Аккуратно, ногу не заденьте! Мы подхватили Шутника под руки и помогли забраться в высокий кузов. Он шипел от боли при каждом движении. Потом запрыгнули сами. На удивление, в этот раз было тихо. Ни выстрелов, ни взрывов, ни свиста пуль. Будто война, насытившись Бароном, дала нам узкий коридор. Машина тронулась, взревев мотором. Мы ехали около часа, нас безбожно трясло на ухабах разбитой дороги, каждый толчок отдавался в позвоночнике, но эта тряска казалась нам самой приятной в мире - она увозила нас от смерти. Наконец, грузовик затормозил. - Выгружайся! - скомандовал водитель, хлопая дверью. Мы были во временном штабе, развернутом в тылу. К борту тут же подбежали санитары с носилками, их халаты были не идеально белыми, но чище нашей формы в тысячу раз. - Раненые есть? - Один, тяжелый, нога! Осколочное! - крикнул я, спрыгивая на твердую землю. Шутника быстро, профессионально погрузили на носилки и унесли в большую палатку с красным крестом. К нам подошла другая пара медиков. Меня осматривал хмурый, уставший мужик-санитар с щетиной на лице, быстро и грубо ощупывая тело на предмет скрытых осколков. Его руки пахли спиртом и табаком. - Цел, - буркнул он, потеряв ко мне интерес. - Ссадины, ушибы, истощение. Жить будешь. Следующий. А вот Лёху осматривала молоденькая, миловидная санитарка с огромными голубыми глазами. Она аккуратно обрабатывала йодом царапину на его грязной щеке, и Лёха, забыв про войну, расплылся в глупой улыбке, что-то ей оживленно рассказывая. На фоне грязи и крови она казалась ангелом. Мне стало завидно, до скрежета зубовного, но я промолчал, делая вид, что мне все равно. Нас намазали какой-то вонючей желтой мазью от мелких порезов и отпустили. - Ну что, в душ? - подмигнул Лёха, когда мы отошли, его глаза блестели. - Видел, как она на меня смотрела? - Ага, как на кусок говна, который забыли смыть, - беззлобно съязвил я. Мы пошли в сторону полевых душевых. В общей душевой, под струями почти горячей воды, мы долго, остервенело смывали с себя окопную вьевшуюся грязь, засохшую кровь товарищей и липкий пот страха. Вода текла с нас черная, потом бурая. Казалось, эта грязь въелась в кожу навсегда. Мы стояли там долго, просто наслаждаясь теплом, закрыв глаза. Переодевшись в чистую, сухую форму, выданную крикливым каптером, мы впервые за недели почувствовали себя людьми, а не загнанными зверьми. Потом была импровизированная столовая под навесом. Горячий, жирный суп, настоящая каша с кусками тушенки, свежий хлеб, а не сухари. Мы ели жадно, давясь, почти не чувствуя вкуса, просто набивая пустые желудки до боли. Ложки стучали о миски как пулеметная очередь. - Возьмем Шутнику? - предложил я, вытирая хлебом остатки подливы. - Обязательно. Он там небось на капельницах. Мы взяли еще одну порцию и пошли искать госпиталь. Нам сказали, что он расположен в здании бывшей церкви, единственном каменном строении в округе. Внутри церкви пахло странной смесью: лекарствами, хлоркой, гнилью и старым ладаном. Вместо икон - штативы капельниц. Везде стояли койки, носились замотанные санитары, стонали и бредили раненые. Кого-то везли в операционную, откуда доносился визг пилы. Шутника мы нашли в дальнем углу, под сохранившейся фреской святого. Он лежал на чистой, белой койке, нога была туго забинтована и приподнята, а в руках он держал какую-то потрепанную книгу. Увидев нас, чистых и переодетых, он расплылся в искренней улыбке. - О, бродяги! Живые! А я уж думал, глюки пошли. - А то, - Лёха поставил тарелку с кашей на шаткую тумбочку. - Пожрать тебе принесли. Нормальной еды. Как ты? Нога на месте? - Нормально, - Шутник отложил книгу. - Врач сказал, кость чудом не задета, связки целы. Повезло. Через пару недель буду как огурчик, бегать заставят. Мы поболтали еще минут двадцать, рассказывая про душ и столовую, стараясь не говорить о Бароне и тех, кто остался в окопах. Потом нас окликнули грубым басом. - Пятый отряд! К командиру! Срочно! Мы быстро попрощались с Шутником, пообещав зайти, и вышли. Командир стоял у штабной палатки, хмурый, темнее тучи. В руках он сминал карту. - Новости такие, бойцы. Хреновые новости. В глубокий тыл нас не отправляют. Людей катастрофически не хватает, фронт трещит. К нам в отряд присоединяются четверо новых. На переформирование времени нет. Через четыре дня выдвигаемся на зачистку села в составе 99-й штурмовой бригады. Мы молча кивнули. Внутри все оборвалось. Отдых закончился, не успев начаться. Война не отпускала. Командир представил пополнение. Они стояли рядом, переминаясь с ноги на ногу. - Знакомьтесь. Лысый и Броня - мужики опытные, тертые калачи, им под полтинник. Саныч - лет тридцать, бывший контрактник. И Корн - совсем пацан, двадцать пять. Командир скомандовал отбой, и мы побрели в общую казарму, где стоял густой запах мужского пота, грязных носков и дешевого табака. Спать хотелось смертельно. Четыре дня пролетели как один миг, слившись в череду чистки оружия, коротких снов и инструктажей для новичков. Перед самым выездом мы с Лёхой и Перстнем снова зашли в церковь к Шутнику. Он выглядел лучше, румянец вернулся на щеки. - Ну, бывай, брат, - я крепко пожал ему руку. - Мы уезжаем. - Куда? - насторожился он, пытаясь приподняться на локтях. - Работа есть, - уклончиво ответил Лёха, отводя взгляд. - Недалеко. - Я как восстановлюсь - сразу к вам, - твердо сказал Шутник, глядя нам в глаза. - Не вздумайте там без меня геройствовать. Слышите? - Слышим, - улыбнулся я через силу. Мы похлопали его по плечу и вышли на улицу, в прохладное утро. У машин уже строилась 99-я бригада - серьезные ребята, штурмовики, в полной экипировке, увешанные оружием. Их лица были скрыты масками. Мы поздоровались короткими кивками, закинули вещи и сели по машинам. Двигатели взревели, выбрасывая клубы черного дыма. Колонна тронулась, поднимая пыль. Через три часа тряски мы уже видели на горизонте обгоревшие остовы крыш и черные глазницы окон разрушенных домов. Мы были на въезде в село.