Глава 7. Дневник

      Слова мальчика с кладбища не шли из головы.       Юкино было всего пять, когда отец пропал. Помимо рассказов бабушки, она не так уж много о нём помнила. Память сохранила всего несколько сцен. Вот она едет у него на плечах, вот они ругаются с мамой, а Юкино подслушивает из-за дверной щели, вот деревянные игрушки, которые он вырезал для Юкино, и они играют ими. Папа в воспоминаниях был немногословным, но с доброй улыбкой. Единственные случаи, когда он говорил, — это были сказки на ночь. Юкино не помнила конкретных историй, лишь уют, который окутывал её вместе с папиным голосом. Мама любила приговаривать, что у него был талант усыплять ребёнка.       «Любишь играть с фигурками? Не забывай убирать всё на места».       Что бы это могло значить?       Рациональная часть Юкино гнала прочь этот вопрос. Странная встреча на кладбище не может содержать реального пророчества. Но мысли сами собой снова и снова возвращались к словам мальчика.       — Мам, не помнишь, где папины деревянные игрушки? — спросила она, смирившись с тем, что вопрос её не отпустит.       Мама сдвинула наушники и вопросительно посмотрела на Юкино. Пришлось повторить вопрос. Мама пожала плечами.       — Кажется, я твоей бабушке отдавала. А зачем тебе?       — Да так, просто вспомнилось.       Бабушка… Кажется, после исчезновения папы она немного сошла с ума и тщательно хранила все его вещи, отказываясь признавать, что он не вернётся. Мама недолюбливала её, и поэтому семья почти с нею не общалась. Но Юкино прекрасно знала, где бабушка живёт. Когда-то она часто бывала у неё в гостях.       Похоже, пришло время нанести новый визит.       Бабушка жила на другом конце городка в неприметном двухэтажном доме — таких вокруг был ещё десяток. Юкино пришлось долго стучать, прежде чем ей открыли. Бабушка была ниже её ростом и совсем седая.       — Кейко? — спросила она, нахмурившись.       — Нет, бабуль. Это я, Юкино. Дочка Кейко. Помнишь?       — А, да-да, конечно помню. Я не совсем ещё из ума выжила. Ну, проходи-проходи. Чаю тебе заварю.       — Спасибо. Можно я пока в папину комнату загляну?       — Да-да, смотри, только не трогай ничего. Вдруг Харуто вернётся и не найдёт что?       Юкино вздохнула и вымученно улыбнулась бабушке. Они разошлись: одна на кухню, другая в пустующую спальню. Очевидно, память играла с бабушкой жестокие шутки. Хорошо, что Харуто не был её единственным сыном, и другие — дядя и тётя Юкино — сейчас присматривали за старушкой. В одиночку она бы уже не справлялась.       Старая комната отца напоминала музей. Вот уже тринадцать лет, как здесь никто не жил, но казалось, будто не прошло и недели. Живописно расставленные безделушки, книги, чернильницы и чашки создавали ощущение обжитого места.       Юкино нахмурившись осмотрелась, вспоминая слова странного мальчика с кладбища. Коробок с игрушками оказалось не так-то просто заметить под стопкой книг, и Юкино испытала прилив воодушевления, наконец увидев его. Она осторожно сняла книги, отложила их на стол, надеясь, что бабуля не заметит перемен. Сундучок легко открылся под пальцами. Внутри, как и много лет назад, лежали фигурки божеств и демонов, которые вырезал папа. Но как они могли привести к нему? Наверное, всё это глупость.       Рассматривая игрушки, Юкино по одной доставала их и ставила на книги. Лисичка-кицунэ, осьминог, изящная девушка со снежинкой на спине… Отставив последнюю фигурку, Юкино рассмотрела сам коробок и услышала, как в нём что-то пощёлкивает. Нахмурившись, она поковыряла дно изнутри и заметила, что его уголок отходит от стенок. Тайник! Тихонько охнув, она удвоила старания, и вскоре ей удалось подцепить тонкий слой фанеры. Под ним оказался дополнительный уровень сундучка, в котором лежала пожелтевшая от времени тетрадь. Закусив губу от любопытства, Юкино забрала её и быстро собрала всё остальное, как было.       Выйдя из отцовской спальни, она обнаружила, что бабушка успела забыть о её визите.       — Кейко? — спросила она сердито. — Ты что-то это там копалась?       — Я Юкино, бабушка. Дочь Кейко и Харуто. Ты сама меня пустила. Мы хотели чай попить.       — Ох, ну конечно! Я помню-помню! Просто присела отдохнуть немного. Сейчас заварю нам чаёк…       Вернувшись через пару часов домой, Юкино с нетерпением села читать найденные записи. Почерк отца местами казался неразборчивым, но приноровившись, Юкино начала неплохо понимать текст.       «Итак, я должен записать это, но у меня буквально дрожат руки.       Мои поиски последних месяцев, да что там, всей жизни, кажется, наконец увенчались успехом. Я боюсь внезапно открыть глаза и обнаружить, что всё это было лишь сном. Я боюсь вернуться на ту гору и не найти тропы, по которой шёл, не найти подтверждений. Я боюсь, что встреча начнёт вымываться из моей памяти. И потому должен всё записать как можно быстрее, пока воспоминания свежи.       Три дня назад я договорился с Кейко, что еду на конференцию. Благо, она никогда не проверяет, правда ли существуют эти конференции. Я не считаю это такой уж большой ложью. Мои исследования — это то, благодаря чему, возможно, однажды меня пригласят на конференцию. Впрочем, мною движут вовсе не амбиции, а искренняя жажда познания.       Хотя кого я обманываю? Страсть. Одержимость. Наверное, спустя столько лет, это наиболее правильное слово.       Я собрал свой обычный набор инструментов, тёплой одежды и провизии. В этот раз мой путь лежал через ущелье к вершинам Тогасаямы. Я изучал былички стариков, собирал проявляющиеся на коре деревьев карты. Но после стольких неудач на самом деле я почти не верил, что найду хоть что-то. Думаю, в глубине души мне просто нравились эти одиночные походы, дающие возможность уединиться на два-три дня, побыть с собой.       Однако, вступив на ту тропу, кажется, я сразу ощутил мистические мурашки, никак не связанные с холодом. Стало неестественно тихо, и только снег скрипел под ногами. Вместе с тем я чувствовал лёгкий запах вишни и жасмина, которым было совершенно неоткуда взяться там.       Когда я наконец увидел Её, меня охватило странное чувство невесомости. Я словно разделился на две части. Одна продолжала твёрдо стоять ногами на земле, и её мысли стали совсем земными: сколько часов обратного пути мне предстоит, какие остались припасы. Другая часть, окрылённая, отделившаяся от тела, улетела так далеко в мир грёз, что не могла осознать, что я столкнулся с чудом. Чудо для неё было чем-то обыденным.       Передо мною стояла Юки-Онна, снежная дева, дух горы. И мне казалось, что так и должно быть. Что после стольких лет поисков закономерно и естественно, что я наконец её нашёл. Лишь сейчас, вернувшись домой, дрожащей рукой записывая эти впечатления, я наконец немного могу ощутить подобающий трепет и восторг. Мой разум и мои нервы не могут объять целиком это чувство и впускают его в себя по кусочкам, постепенно — настолько оно велико.       Итак, она стояла передо мною, подобно сверкающей ледяной скульптуре. Женщины подобной красоты я в жизни не встречал, даже в кино актрисы не так прекрасны.       «Заплутавший путник, — обратилась она ко мне. — Я могу тебя согреть, если ты подаришь мне свою любовь».       Она говорила не так, как люди. Другой подбор слов, другая интонация. Не говоря уже о том, что голос её звучал будто перезвон заледеневших веточек. Я был будто в трансе, очарованный. Я подошёл к ней и ответил, что я вовсе не заблудился, а наконец нашёл то, что так долго искал. И я подарю ей всё, о чём она попросит. Безвозмездно. Она смеялась, довольная этим ответом.       То, что произошло дальше между нами, описать словами я не в силах. Её холод обжигал меня, и... Я совру, если скажу, что мне не было больно, но вместе с тем каждый удар моего сердца казался подобным землетрясению. Всё, что я испытывал прежде: любовь, страх, вожделение, удовольствие — не могли сравниться с интенсивностью этих чувств. Сейчас, вернувшись домой, в тепло и обыденность, я чувствую, будто мир сделался серым, потерял все краски. Если я засуну руку в морозилку, то мне не составит труда придержать её там четверть часа или больше. Я ничего не почувствую по сравнению с тем холодом. И то же самое касается любых прочих чувств. Восторг, любовь — всё теперь кажется тусклым.       Но я не жалею. Должен бы, но не жалею. Я познал божество, ни больше ни меньше. Мало какому мужчине это доводится за всю жизнь, и было бы святотатством жалеть о подобном опыте.       Пускай все дальнейшие годы станут для меня блёклой тенью той единственной ночи. Но зато я смогу вспоминать её и знать, что жизнь прошла не напрасно».              Юкино перечитывала столбики иероглифов, не в силах поверить в то, что видит. Неужели отец изменил маме? Неужели семья потеряла для него всякое значение и поэтому он ушёл?       Он называет эту женщину, о которой пишет, богиней. Но ведь он не может говорить в прямом смысле? Это метафора? Или он начал сходить с ума?       Ей вспомнилось собственное столкновение с чудовищным псом. Он казался таким настоящим там под ночным дождём. Что, если Юкино унаследовала от отца склонность видеть галлюцинации? Мурашки побежали сзади по шее от этой мысли.       Сглотнув, Юкино продолжила читать, пока не дошла до последней записи:              «Малышке всё хуже. Кейко прячет слёзы. А Юкино молчит, но смотрит так, как будто всё понимает. Всё чаще думаю, что я зря дал ей это имя. Но сейчас не об этом.       Я знаю, что Химавари не просто больна. На неё пало проклятие, в котором виноват я один. Только мне это исправлять. Меня передёргивает, когда я перечитываю запись о той встрече. Как я мог так потерять голову? Рождение второй дочери вернуло меня к жизни после того транса. Я понимаю сейчас, что встретил там, на Снежной горе, вовсе не богиню, а демоницу. И та моя одержимость… ничего священного в ней нет.       Я бы хотел забыть эту встречу, но вместо этого я обязан вернуться и заставить Юки-Онну снять с Химавари проклятье. Любой ценой».