Ты должна остаться 15

Рыдания медленно утихли, оставив после себя лишь истощённую, болезненную пустоту. Гермиона отстранилась, её лицо было опухшим и заплаканным, глаза избегали его взгляда, уставленные куда-то в пустоту за его плечом. Стыд, острый и жгучий, накрыл её с головой, вытесняя остатки ужаса. — Простите… я… я не знаю, что на меня нашло, — её голос был хриплым, сдавленным, слова путались. — Это непрофессионально. Неприемлемо. Я… я прямо сейчас напишу заявление. На увольнение. Вам не нужен такой… нестабильный ассистент. — Она говорила быстро, почти не дыша, глотая слёзы. — Я соберу вещи. Я исчезну. Я… я уже всё испортила. Влезла в вашу жизнь, в ваш покой… только проблемы принесла. Просто… дайте мне уйти. Пожалуйста. Она попыталась отвернуться, чтобы пройти в дом, но её ноги подкашивались. Северус не сказал ни слова. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз бушевала настоящая буря. Вместо ответа он сделал шаг вперёд, и его рука — не грубо, но с неумолимой силой — толкнула её в прихожую. Он вошёл следом и захлопнул дверь, отрезав их от внешнего мира, от любопытных взглядов, от всего, кроме этого хаоса. Звук захлопнувшейся двери словно сорвал с неё последние тормоза. Истерика, сдержанная стыдом, вырвалась наружу с новой силой. — Мне нужно уехать! Сейчас же! — её голос взвизгнул, и она бросилась в гостиную, хаотично хватая книги с полок, сминая их в объятьях. — Я всё испортила! Всю вашу тихую, налаженную жизнь! Вы просто хотели покоя, а я… я как проклятие! — Она металась по комнате, роняя одну книгу, хватая другую, её движения были резкими, нескоординированными. — Я исчезну. Никто не найдёт. Никто не будет вас беспокоить. Вы сможете снова забыть… забыть, что я существовала… Она говорила, бормотала, извинялась, обращаясь больше к стенам, к воздуху, чем к нему, стоящему молча на пороге. Она собирала в охапку не вещи, а символы своей вины, своего «несоответствия» его строгому, упорядоченному миру. Северус наблюдал за этой разрушительной пантомимой. Каждый её вздох, каждое слово «исчезну», «испортила», «проклятие» вонзалось в него острее любого скальпеля. Он видел не истеричку. Он видел человека, который, как и он сам когда-то, поверил, что его присутствие в жизни другого — это яд. И готов был принести самую страшную жертву — самоустранение — во имя спасения того, кого… кого считал достойным покоя. Он не мог больше этого слушать. Не мог смотреть, как она пытается буквально собрать себя по кускам и выбросить из его жизни. Он пересёк комнату одним быстрым шагом. Его руки не схватили её. Не остановили грубо. Они просто сомкнулись на её плечах, заставив её застыть на месте, с охапкой книг, прижатой к груди как щит. Она задрожала, подняла на него полные слёз и ужаса глаза, ожидая гнева, осуждения, приказа. Но он сказал только одно. Тихо. Голос не дрогнул, но в нём не было ни льда, ни сарказма. Была лишь странная, непривычная, сбивчивая голая правда, вырвавшаяся наружу помимо его воли. — Гермиона… Он сделал крошечную, почти незаметную паузу, будто слово обжигало ему губы. — …я прошу тебя. Не уезжай. Его слова повисли в воздухе между ними, тихие, но настолько плотные, что, казалось, заглушили даже её прерывистое дыхание. «Я прошу тебя». Не приказываю. Не констатирую факт. Прошу. Он всё ещё держал её за плечи, и под его пальцами дрожь понемногу стала стихать, сменяясь леденящим изумлением. Гермиона смотрела на него, как будто видела впервые. Сквозь пелену слёз и паники она пыталась разглядеть в его лице — в этих резких, привычно напряжённых чертах — подтверждение услышанному. Он медленно отпустил её, но его взгляд не отпускал, приковывая к месту. — Ты должна остаться, — продолжил он, и теперь в его голосе вернулась некоторая привычная твёрдость, но уже без прежней отстранённости. Это была твёрдость констатации неоспоримого факта. — Не из-за твоих профессиональных качеств, хотя они… приемлемы. Не из-за долга или чувства вины. Он сделал паузу, подбирая слова с той же осторожностью, с какой работал с хрупкой нервной тканью. — Ты вошла в мой мир. В мой… порядок. Ты стала частью этого уравнения. Моим соседом. Моим ассистентом. — Он говорил медленно, будто проговаривая это и для себя. — Я взял тебя под свою защиту. И под своё наставничество. Это не та ответственность, от которой можно отказаться, написав заявление на увольнение. Или собрав книги в охапку. В его глазах вспыхнула тень знакомой язвительности, но на сей раз она была направлена не на неё, а на абсурдность самой ситуации. — Ты думаешь, твой отъезд вернёт мне спокойную жизнь? — он почти фыркнул, коротко и беззвучно. — Нет. Это создаст… незаполненную переменную. Диссонанс. Привычка — опасная штука, Грейнджер. Я привык. К твоему присутствию. К необходимости… учитывать тебя. Он не сказал «ты мне нужна». Он сказал «я привык». И для человека, который десятилетиями выстраивал свою жизнь на абсолютном контроле и отчуждении, это было, возможно, большим признанием, чем любая пылкая декларация. Силы, державшие Гермиону на ногах, будто разом иссякли. Книги, которые она всё ещё бессмысленно сжимала, мягко выскользнули из её рук и с глухим стуком упали на пол, рассыпавшись веером страниц. Она не обратила на это внимания. Её ноги сами подкосились, и она опустилась в ближайшее кресло, словно её вдруг отпустила невидимая струна. Она просто сидела и смотрела на него. Широко открытыми, всё ещё влажными глазами, в которых бушевала целая буря: недоумение, остатки стыда, щемящая надежда и что-то ещё — осознание. Осознание того, что её побег, её самобичевание, её попытка «исчезнуть» ради его блага — не просто не нужны, а являются оскорблением тому странному, хрупкому, но реальному месту, которое она заняла в его жизни. Он не хотел, чтобы она исчезала. Он… просил её остаться. Потому что она стала частью его уравнения. Его привычкой. Его ответственностью. Она не могла найти слов. Всё, что она могла сделать, — это смотреть. Смотреть на этого высокого, мрачного человека, стоящего посреди её разгромленной гостиной, который только что признался в самой, пожалуй, неожиданной для него вещи: в своей привязанности, выраженной языком долга, привычки и защиты. Тишина снова наполнила комнату, но теперь она была иной. Не пугающей, а тяжёлой, насыщенной невысказанным, но уже не враждебным. Она была тишиной после бури, когда воздух чист, а земля влажна, и всё вокруг выглядит по-новому, даже если вокруг — хаос и разбросанные книги. Северус резко развернулся, его пальцы ещё раз сжали воздух там, где секунду назад были её плечи. Всё, что можно было сказать, было сказано. Всё, что можно было признать, — признано. Дальше оставалась только неловкость и риск новых, ещё более опасных слов. Его взгляд упал на колбу с серебристо-голубой жидкостью, которую он всё ещё бессознательно сжимал в другой руке. Он подошёл к низкому столику и поставил её на дерево с тихим, но чётким стуком, который прозвучал в тишине комнаты как точка в конце предложения. — Выпейте, — произнёс он, не глядя на неё, голос снова приобрёл оттенок отстранённой профессиональной инструкции, но без привычной резкости. — И ложитесь спать. Настоящим сном. Это вырубит сознание на шесть часов. Никаких сновидений. Никаких мыслей. Это был не совет. Это был рецепт. Единственно верное лечение для потрёпанной психики и разорванных в клочья нервов. Он не предлагал обсудить это. Он давал лекарство. Затем он поднял на неё взгляд — последний, быстрый, всевидящий. Он увидел её, сидящую в кресле, маленькую, потрёпанную, но уже не разваливающуюся, а просто… перерабатывающую. Её глаза, всё ещё огромные и влажные, смотрели на него с тем же тихим, оглушённым пониманием. В этом взгляде было всё: остаточный ужас, благодарность, стыд, и что-то новое — крошечная, дрожащая нить доверия к тому, что он только что сказал. Это было больше, чем он мог вынести сейчас. Он кивнул, один раз, коротко и резко — не ей, а скорее самому себе, подводя черту. Потом развернулся и направился к выходу. Его шаги поскрипывали по половицам, звучали твёрдо и неумолимо в тишине дома. Он вышел, не оглядываясь, и тихо закрыл за собой дверь, оставив её наедине с тишиной, разбросанными книгами и колбой с безвидным сном на столе. На улице холодный утренний воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Он зашагал к своему дому, чувствуя странную, тяжёлую пустоту в груди — как будто он только что провёл сложнейшую операцию, исход которой был неясен. Он не просто сказал ей остаться. Он попросил. Он раскрыл часть своей собственной, тщательно охраняемой системы координат, в которой она неожиданно обрела вес и значение. Ему нужно было поспать. Не зельем — его собственное сознание было железной крепостью, и он не позволял себе таких поблажек. Но ему отчаянно нужно было несколько часов тишины и темноты, чтобы переварить сцену у её порога, её слова о «Тёмном Лорде», её истерику, свои собственные слова о «привычке» и «защите». Чтобы уложить всё это по полочкам в том безупречном, холодном порядке, который единственный и позволял ему существовать. Он вошёл в свой особняк, щёлкнул замком и прислонился спиной к тяжёлой дубовой двери. В ушах ещё стояло эхо её рыданий и тихого шёпота: «Я прошу тебя. Не уезжай». И он впервые за долгие годы задал себе вопрос, на который не было готового, рационального ответа: что он натворил?

***

Вечерний воздух был прохладным и свежим, пахнул влажной листвой и далёким дымком из труб. Гермиона шла, закутавшись в тёплое пальто, пытаясь прогнать остаточную тяжесть в голове после беспробудного, безвидного сна. Зелье сработало безупречно — она проснулась, как будто её выключили и снова включили, без следов кошмаров, но и без ощущения настоящего отдыха. Просто пустота, которую теперь нужно было заполнить чем-то, кроме паники и стыда. Она не планировала заходить в Уголок, но её ноги сами понесли её мимо, будто по инерции. Через большое окно она увидела знакомые лица: доктор Боб что-то ораторствовал, жестикулируя кружкой, Марта и Люси смеялись. И Лео. Он сидел, откинувшись на спинку стула, но его взгляд, блуждавший по улице, встретился с её. В его глазах не было обычной лёгкой иронии. Была тревога. И что-то ещё — понимание, которого она не ожидала и не хотела. Он вскочил так резко, что стул заскрипел, бросил на стол несколько купюр, что-то быстро сказал коллегам и выскочил на улицу. — Гермиона! — Его голос прозвучал с неподдельным облегчением. Он подбежал, его глаза быстро скользнули по её лицу, сканируя признаки беды. — Как ты? Я… мы все слышали, сегодня утром… — Он запнулся, понимая, что входит на минное поле. — Ты в порядке? — Я… да, спасибо, Лео, — ответила она автоматически, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественной. — Просто… тяжёлая ночь. Ничего серьёзного. Но он не отставал. Он видел её сегодняшнее утро. Видел Принца у её двери. Слышал отголоски. И он был не из тех, кто легко отступает. — Серьёзно, Гермиона, — он понизил голос, схватив её за локоть не грубо, но настойчиво. — Пойдём. Прогуляемся. Здесь не место для разговора. Не дав ей возможности возразить, он мягко, но неуклонно повёл её прочь от освещённых окон Уголка, в сторону маленького сквера, что располагался неподалёку. Фонари здесь светили тускло, дорожки были пустынны. — Лео, правда, всё нормально, — попыталась она ещё раз, но её голос дрогнул. — Нет, не нормально, — отрезал он, останавливаясь под скелетом старого вяза. Его лицо в полумраке было серьёзным. — Я тебя видел. Видел его. И слышал, что ты кричала. — Он сделал паузу, подбирая слова. — «Тёмный Лорд». «Зелёный свет». Это… это не просто плохой сон, Гермиона. Это звучало как… посттравматический кошмар. Из самого пекла. Он не был психиатром, но был анестезиологом. Он видел людей на грани, в состоянии шока, под воздействием лекарств, выговаривающих странные, страшные вещи. Он узнал эту интонацию. — Что с тобой происходит? — спросил он прямо, и в его голосе не было любопытства сплетника, а была тревога друга и коллеги. — И что между тобой и Принцем? Это больше, чем просто работа, да? Он… он знает. Знает, о чём твои кошмары. Гермиона закрыла глаза. Она стояла посреди парка, и её снова, как утром, накрывало волной беспомощности. Лео видел. Слышал. И он был слишком умен, чтобы не сложить два и два. Она не могла врать ему. Не после этого. — Это… старое, Лео, — выдохнула она, открыв глаза и глядя куда-то мимо него, в темноту. — Очень старое и очень ужасное. О чём мы не говорим. Никогда. И да… он знает. Он был там. Частью этого. Лео молча кивнул, как будто его худшие предположения подтвердились. — И сегодня утром… это был не просто крик. Ты кричала, что его убили. Принца. — Он произнёс это тихо, но чётко. — Ты боишься за него. Не просто как за начальника. И он… он пришёл. И он остался. Он не вызвал скорую, не сдал тебя психотерапевту. Он… — Лео запнулся, пытаясь найти слова для той сцены, которую он наблюдал. — Он закрыл это. Забрал в дом. И то, как он на тебя смотрел… это было не по-рабочему. Гермиона почувствовала, как жар стыда снова поднимается к щекам, но на сей раз смешанный с чем-то другим — с благодарностью за его прямоту и с ужасом от того, что кто-то ещё знает, пусть и не всю правду. — Мы… мы связаны этим прошлым, — прошептала она. — И да, он… он взял на себя ответственность. Глупую, ненужную ответственность. И я пыталась сегодня утром убежать, чтобы не тянуть его за собой в это… в этот ужас. А он… — её голос сорвался, — он попросил меня остаться. Лео долго смотрел на неё, его лицо в свете фонаря было сосредоточенным. — Слушай, — наконец сказал он. — Я не буду лезть в твои дела. Не буду спрашивать, что за старое. Но… ты не одна. Понимаешь? Если тебе будет плохо — не обязательно снова кричать так, чтобы вся улица слышала. Можешь позвонить. Мне. — Он сделал ударение на последнем слове. — Не обязательно ему. Просто… чтобы был кто-то, кто знает, что это не просто тяжёлая ночь. Он протянул ей руку, не для пожатия, а чтобы положить её на её плечо, коротко, по-дружески сжав. — А что касается его… — Лео вздохнул. — Ледяной Монарх, видимо, не такой уж и ледяной, когда дело касается своих. Будь осторожна, Гермиона. Со всем этим. И с ним. Потому что то, что я сегодня увидел… это сила. И я не до конца понимаю, созидательная она или разрушительная. Он отпустил её плечо и отступил на шаг, давая ей пространство. — Ладно. Я пойду назад, а то они там, наверное, уже теории заговора строят. Иди домой. И… держись. Хорошо? Гермиона кивнула, не в силах выговорить ни слова. Благодарность комом стояла в горле. Лео повернулся и зашагал обратно к огням Уголка, оставив её одну в прохладном сумраке парка. Она стояла, глядя ему вслед, и чувствовала, как ещё одна стена одиночества даёт трещину. Кто-то знал. Не всё, но достаточно. Кто-то предлагал руку, альтернативную руке Северуса Снейпа. И этот кто-то был простым, нормальным, хорошим человеком. Но, повернувшись и глядя в сторону Хоторн-роуд, на тусклый свет в окне особняка, она понимала, что её путь лежит не к простоте и нормальности. Он лежит через тот порог, который он пересёк сегодня утром, и через те слова, которые он сказал. «Я привык». «Я прошу тебя». Ей нужно было идти домой. Туда, где её ждали разбросанные книги, пустая колба от зелья и эхо его просьбы, которая звучала в её голове громче любого кошмара.

***

Утро было хрустально-холодным, воздух звенел от морозной свежести. Гермиона, решившая пройтись пешком, чтобы немного прийти в себя и, возможно, ненароком встретить кого-то из коллег, уже вышла за калитку. Вчерашние события ещё тяжело лежали на душе, но сон без сновидений и разговор с Лео дали ей какую-то, хоть и хрупкую, опору. Именно тогда она увидела его. Алистер Фелпс. Он двигался по противоположной стороне улицы, опираясь на костыль, его лицо было сосредоточено на каждом шаге, преодоление даже этого короткого расстояния давалось с трудом. Вчерашнее унижение и страх, должно быть, ещё висели на нём тяжёлым плащом. — Доктор Фелпс! — окликнула она, перейдя улицу. — Вам помочь? Пойдем вместе? Алистер вздрогнул, поднял на неё взгляд. В его глазах мелькнуло что-то сложное — остаточная симпатия, смущение, а затем — чистый, животный страх. Он быстро, почти судорожно, огляделся. — Нет, нет, спасибо, Гермиона, — поспешно пробормотал он, пытаясь ускорить шаг и почти потеряв равновесие. — Я… я сам. Лучше так. Если он увидит… — Он не закончил, но смысл был ясен. Увидит, что она снова рядом с ним, помогает, разговаривает. Итог, по мнению Фелпса, был предрешён. В этот момент тихий, шинный шорох на мокром асфальте заставил их обоих обернуться. К обочине бесшумно подкатил тёмный, дорогой автомобиль. Окно со стороны водителя опустилось. И он появился. Снейп. За рулём, в тёмных очках, скрывающих глаза, в идеально сидящем тёмном пальто и шарфе, его обычно свободные волосы были сегодня тщательно убраны назад. Он выглядел не просто собранно. Он выглядел безупречно. Как воплощение холодной, неумолимой власти и контроля. Полная противоположность вчерашнему человеку на её пороге. — И я буду прав, — произнёс он своим ровным, безжизненным голосом, от которого по коже побежали мурашки. Он слышал. Слышал последние слова Фелпса. Гермиона застыла на месте, её мозг отказывался обрабатывать картину: утренняя прогулка, испуганный Алистер и теперь он, материализовавшийся из ниоткуда в своей стальной машине, как грозный дух из другого, более строгого измерения. Он повернул голову в их сторону, и даже сквозь тёмные стёкла очков было ясно, что его взгляд буравит их обоих. — Садитесь в машину. Оба. Если мы опоздаем из-за вашей сентиментальной прогулки, я буду вынужден уволить вас за профнепригодность, Фелпс, и оштрафовать за нерациональное использование рабочего времени, Грейнджер. — Он говорил абсолютно серьёзно, и в его тоне не было и тени шутки. Алистер побледнел ещё больше и, кивнув, как автомат, заковылял к задней двери машины. Гермиона, всё ещё в ступоре, машинально последовала за ним. Пока она садилась на пассажирское сиденье, Алистер, устраиваясь сзади, наклонился к её уху и прошептал так тихо, что это было почти движение губ: — Подбери слюни, красавица, а то он заметит и убьёт себя от досады. Шёпот был полон горькой иронии и какого-то жуткого понимания. Он не ревновал. Он предупреждал. Он видел, как она смотрела на Принца. И понимал, что любое проявление её эмоций, любой намёк на то, что его появление её взволновало (а оно взволновало, она не могла это отрицать, даже перед собой), будет замечено этим человеком с орлиным зрением. И последствия будут непредсказуемыми, но, судя по вчерашнему, — разрушительными, в первую очередь, для него самого. Дверь закрылась с тихим, но весомым щелчком. В салоне запахло кожей, дорогим деревом и холодом, принесённым с улицы. Северус не обернулся. Он просто тронулся с места с идеальной плавностью, и машина понесла их по улице к Линксу. Тишина в салоне была оглушительной, нарушаемая лишь мягким гулом мотора и тихим скрипом кожи сидений. Гермиона сидела, глядя в боковое окно, но не видя улицы. Она чувствовала на себе тяжесть двух взглядов: ледяного, невидимого, но ощутимого — в зеркало заднего вида, и полного сложной, испуганной иронии — со стороны заднего сиденья. Она была зажата между ними — между бездонной, непонятной силой одного и горьким, предостерегающим знанием другого. И понимала, что утро, начавшееся с надежды на обычную прогулку, обернулось очередным актом в той странной, напряжённой драме, где она была одновременно и причиной, и призом, и заложницей. Воздух в Линксе казался сегодня особенно стерильным и напряжённым после утреннего ледяного путешествия в машине Принца. Едва они пересекли порог, их перехватила Элеонора. Безупречная, как всегда, она была живым воплощением организованного хаоса больницы. — Доктор Принц, доброе утро, — её голос был деловитым, но в глазах промелькнуло что-то острое, оценивающее. Она протянула ему тонкий планшет. — Скорректированное расписание, два экстренных вызова отклонили, но добавилась консультация из центральной больницы. Всё в красных метках. Северус взял планшет, кивнул, не глядя на неё, и растворился в направлении своего кабинета, оставив за собой шлейф холодной концентрации. Элеонора же развернулась к Гермионе. Её движение было плавным, но неумолимым. Она взяла Гермиону под локоть — не так, как это сделал бы Лео, а с материнской, но твёрдой властностью — и мягко, но неотвратимо повела её в сторону ординаторской. — Гермиона, дорогая, нам нужно поговорить. На пять минут. Гермиона, всё ещё оглушённая утром, позволила себя увести. В ординаторской было пусто. Элеонора закрыла дверь, повернула ключ в замке с тихим, но выразительным щелчком, отрезав их от внешнего мира. Она указала на стул, сама села напротив, откинувшись на спинку и сложив руки на столе. Её взгляд, обычно такой тёплый и деловой, сейчас был пронзительным и лишённым привычного прикрытия улыбкой. — Лео зашёл ко мне вчера вечером после Уголка, — начала она без предисловий, подтверждая догадку Гермионы. — Он был… взволнован. И встревожен. Рассказал, что видел тебя утром в состоянии, мягко говоря, нерабочем. И что доктор Принц был там. Что он, цитирую, «закрыл ситуацию». — Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Теперь расскажи мне, что происходит. Что это за история между вами? Потому что я вижу, как он на тебя смотрит. И вижу, как ты на него смотришь, когда думаешь, что никто не видит. Это уже не похоже на рабочую этику. Гермиона молчала. Она смотрела на свои руки, сцепившиеся на коленях. Сказать? Солгать? Но Элеонора была не Лео. Она была тем стержнем, на котором держалась административная жизнь клиники. Она видела всё. И, судя по всему, уже многое поняла. Тишина затянулась. Элеонора не торопила её, просто ждала, её присутствие было почти физически ощутимым. — Я знаю его с одиннадцати лет, — наконец выдохнула Гермиона, не поднимая глаз. Голос её был тихим, но в нём не было дрожи. Была усталая, голая правда.— Он был моим преподавателем. В закрытой школе. А потом… мы были на войне. Одной войне. — Она сделала паузу, подбирая слова, которые не раскроют слишком много, но объяснят суть. — Он… был на нашей стороне. Но ему пришлось делать ужасные вещи. И видеть ужасные вещи. Как и мне. Как и многим. Она подняла на Элеонору взгляд. — Мои кошмары… они оттуда. Иногда они настолько реальны, что я не могу отличить сон от яви. И вчера… мне приснилось, что его убили. Снова. И я не справилась. Элеонора слушала, не моргнув глазом. Никакого шока, никакого недоверия на её лице. Было лишь сосредоточенное понимание, как будто она складывала воедино разрозненные кусочки пазла, который давно видела. — Закрытая школа. Война. — Она произнесла это не как вопрос, а как констатацию. — Это объясняет… многое. Его замкнутость. Его абсолютную, почти пугающую компетентность в кризисных ситуациях. И твою… взрослость не по годам. — Она вздохнула. — Я догадывалась, что у вас обоих тяжёлое прошлое. Но чтобы настолько… Она помолчала, глядя куда-то в пространство за плечом Гермионы. Потом её взгляд вернулся, и в нём появилась неожиданная, почти болезненная откровенность. — Гермиона, я живу в трёх домах отсюда. Наша улица — она тихая. Звуки разносятся. — Она произнесла это тихо, но чётко. — Я слышу, как ты кричишь по ночам. Не часто, но… я слышу. И знаешь, что ещё я слышу? Она сделала паузу, и в её голосе впервые за всё время прозвучала лёгкая, странная дрожь. — Пианино. Из его дома. Он играет редко. Почти никогда, если не считать первых дней твоего переезда, когда ты, кажется, плакала на крыльце. Но… он играет ровно тогда, когда ты кричишь. Такая… агрессивная, мощная музыка. Как будто он пытается перекричать твои кошмары. Или прогнать их. Элеонора смотрела на Гермиону, и в её глазах читалось не просто любопытство, а какое-то глубокое, почти мистическое понимание связи, которую она наблюдала со стороны. — Я не спрашиваю подробностей. Боже упаси. Но я вижу, как это работает. Ты — его рана из прошлого, которая пришла в настоящее. А он… он твой единственный свидетель. Единственный, кто понимает цену этих криков. И он пытается… что? Искупить? Защитить? Заткнуть дыру в собственной душе, закрывая твою? — Она покачала головой. — Я не знаю. Но это сильнее него. Сильнее его железного контроля. Потому что он играет. Для тебя. Гермиона сидела, поражённая. Она знала о музыке. Чувствовала её успокаивающую, вытесняющую силу в самые страшные моменты. Но чтобы кто-то ещё знал, чтобы кто-то ещё видел эту странную, безмолвную симфонию между их двумя домами… — Он просил меня не уезжать, — прошептала она, и это признание вырвалось само собой. Элеонора медленно кивнула, как будто получила последнее подтверждение. — Конечно, просил. Потому что если ты уедешь, кому он будет играть? — Она встала, её движения снова стали деловыми, но взгляд оставался тёплым и печальным. — Будь осторожна, милая. С ним. И с собой. То, что связывает вас… это не любовь. Или не только любовь. Это что-то вроде общей ампутации. Вы держитесь друг за друга, потому что иначе потеряете равновесие. — Она подошла к двери, повернула ключ. — А теперь иди работай. И постарайся не кричать сегодня ночью. А то наш маэстро, кажется, и так не выспался. Она открыла дверь и вышла, оставив Гермиону одну с тяжёлым грузом нового откровения. Теперь она знала не только то, что её кошмары слышны. Она знала, что его ответ на них — эта яростная, защитная музыка — тоже не является тайной. И что между их двумя домами, в тишине ночи, идёт немой, отчаянный диалог, который уже заметили другие. И этот диалог, похоже, был единственным, что удерживало их обоих от полного падения в бездну прошлого.