VI - Юпитер Победоносный - VI

Люция стояла перед окровавленным алтарем, спиной к входу. Она не обернулась, услышав его шаги, но он чувствовал ожидание в неестественной прямоте ее спины, в напряженных, расправленных лопатках, в жесткой линии плеч. Так воин стоит перед казнью, подумал он. Так плененный полководец ждет прикосновения меча к горлу. — Генерал, — сказала она, не оборачиваясь. Ее тень падала через алтарь, черная, как воспоминание о Танатосе. — Благодарю, что пришли. Предзнаменования для безопасного возвращения моего мужа остаются неопределенными. Я бы ценила ваш совет о подходящей жертве для его благополучного возвращения. Марк встал рядом с ней, разглядывая пустой алтарь. Он молчал, изучая ее в пространстве: тон ее голоса, призрак дрожи в руках. Он был готов. Его план был четким, как марш через Парфию. Он знал, что сделает, что скажет, как поведет себя и что предложит ей. В темноте и пустоте храма инстинкты политика напомнили ему об опасности. Никого, кроме них, в этот час. Ловушка? Провокация? — Традиционно в жертву приносят белого ягненка, — сказал он менторским тоном. — Еще можно возлить вино. Боги, как и сенаторы, любят ясные намерения. Кажется, она издала тихий смешок, трибут его циничной шутке, и наконец-то повернула голову. Угасающий свет факела осветил морскую глубину ее глаз, в которых не было ни мольбы, ни невинности. — А если намерение не ясно? Ни богам, ни самому себе? — ее пальцы обхватили край алтаря, почти касаясь густой, засыхающей крови. — Если бы вы были Юпитером, и некая жена желала бы вас… приняли бы вы жертву в виде ее мужа? Из легких Марка пропал весь воздух. Его ум, всегда работавший на три хода вперед, бушевал, лихорадочно перебирая контраргументы, пути отступления, новые планы. Этот ход — этот прямой, беспощадный штурм — он не предвидел. Это была не политика, это было нападение. Он ответил ей неопределенно и осторожно, как говорил со сложными сенаторами. — Юпитер — не солдат. Он принимает жертвы, а не стратегии. Люция позволила его словам повиснуть в холодном воздухе, прежде чем заговорить снова. На мгновение он восхитился ее надменностью: использовать против него его же тактику, попытаться вывести его из равновесия молчанием? — Я знаю, что вы желаете меня, — сказала она, тяжело глядя перед собой. — Я знаю это с форума. И я, — продолжила она, и дрожь в ее голосе исчезла, переплавившись в чистую сталь, — поражена той же стрелой. Я вижу ваш план. Дары, советы, отсутствующий муж. Это хороший план. Она не дала ему ответить. Ее подбородок приподнялся, обнажая линию горла. — Хороший план для наложницы, — жестко закончила она. — Наложницей я не стану никогда. Наложница. Ее слова ощущались как пощечина: грубые, жестокие и абсолютно точные по отношению к самой низменной версии его цели. Взять ее в свою постель, если не получится взять в свой дом. Отрицание было бы оскорблением ее разумности, поэтому он принял удар, позволяя правде осесть между ними, словно пыль битвы. — Я никогда не буду наложницей, — сказала Люция, мельком посмотрев на него, чтобы убедиться, что он понимает всю ее серьезность. — Я лучше сгнию в этой богами проклятой крепости, чем стану рабыней, призванной ублажать ваши нужды в тени, пока вы ищете себе жену для Рима. Это был несравненный удар, и Марк Валерий испытал особое наслаждение, пропуская его. Хищник в нем не был разочарован или напуган; он встретил равного противника. Он молча смотрел на нее, предлагая ей закончить, и ее голос смягчился, не потеряв, впрочем, своей твердости. — Но если бы я была свободной женщиной… вдовой со статусом и наследством… и ваше желание ко мне было бы столь же сильно, как ваша потребность в союзнике, а не в служанке… — она сделала паузу, позволив призраку грандиозного будущего заполнить собой святилище. — Тогда я могла бы стать вашей. Не любовница. Не трофей. Не пешка. Союзник. Он смотрел на нее и видел, как карта их будущего была покрыта отметками, оставленными ее рукой. Она не вела переговоры о капитуляции: она диктовала условия для заключения военного союза. Цель — его возвращение в Рим, их общая сила — оставалась той же, но баланс власти изменился. Он думал, что осаждает крепость; крепость позволяла осадить себя, чтобы исчерпать его ресурсы и измотать его войска. Настоящей целью всегда был только этот договор. Марк Валерий вздохнул — единственная уступка пережитому напряжению, — но вздохнул не без одобрения. — Наложница — это собственность, — напомнил он. — Женщина вашего статуса наложницей быть не может. То, что я предлагаю, — это династия. Я предлагаю вам стать не частью тактического наступления, а войти в историю. Он встретился с ее взглядом и впервые с тех пор, как прибыл в эту проклятую провинцию, позволил кому-то увидеть в своих глазах огонь настоящего желания. Он сделал один, всего один шаг, чтобы быть ближе к ней — не вторгаясь в ее пространство, но пересекая невидимую черту. — Ваш муж славно послужит Риму и, вероятно, падет смертью храбрых. Его будут чествовать как героя. Вы будете свободны. Тогда, Люция, и только тогда, мы обсудим условия нашего союза. Как союзники, — предупредил Марк Валерий, возвращая себе власть над ситуацией. Люция смотрела на него, все еще бледная, все еще плотно сжав зубы, как будто готовясь к новому обмену словесными ударами. Но чем дольше они молчали, тем больше разглаживалось ее лицо: суровая складка между бровей разгладилась, на щеках снова появились ямочки, даже вернулся румянец — бледный, как зимнее утро, розовый, как заря. А потом она улыбнулась. Ему, только ему, и Марк Валерий словно против воли почувствовал, как встрепенулось его, казалось, надолго заснувшее сердце. — Все это, — сказала Люция, нервно улыбаясь, — планы, крепости, соратничество… Я устала. Я хочу перестать думать. Хочу узнать твои руки, твою улыбку. Историю этого шрама, — она указала глазами на отметину у него на горле. — Я хочу твое тепло. Хочу мужчину, не переговорщика. Ее слова были хуже, чем пощечина, мучительнее, чем поцелуй, сладострастнее, чем прикосновение к корню его мужественности. — Люция… мы не можем, — начал он, но голос постыдно сорвался. Он сделал над собой усилие и снова заговорил как генерал. — У тебя двойная ответственность. Как у дочери легата. Как у внучки Доновала. Моя слава — это моя репутация. То, что мы построим, должно быть незыблемым… — Я знаю, — она перебила его с отчаянной настойчивостью. Теперь он чувствовал исходящее от нее тепло, видел каждую ее ресницу. Ее глаза цвета грозового моря смотрели только на него, и в этот момент он познал, каково это быть зеницей такого ока. — Но прежде, чем строить империи… хочешь побыть безрассудным? Хотя бы на один день? Одну ночь? — ее пальцы, холодные от волнения, коснулись его запястья, теплой кожи над узлом вен. Она чувствовала его пульс; он чувствовал ее пульс на кончиках ее пальцев. — Я хочу твоего тепла. Не твоего обещания. Твоего тепла. Тоска, охватившая его в этот момент, была подобна урагану. О, он отдал бы руку, глаз и печень за то, чтобы забыть о долге, риске и последствиях и потребовать утешения ее тела здесь и сейчас. Руки сами тянулись схватить ее, прижать к каменной стене, разорвать ее одежды, найти под ними живое, трепещущее тело и утолить свою жажду раз и навсегда, словно Посейдон, овладевающий Медузой перед святилищем Афины. Всего на одну ночь… …одна ночь — и он может проиграть все. Люция получит ссылку, он — позор. Ее жизнь будет конечна, как и его карьера. Их будущее, их династия, их месть всему миру — все станет пеплом из-за одной слабости. — Это единственное, чего я не могу тебе дать, — сказал он. Голос охрип от усилия отказать. — Быть безрассудным сейчас — значит сжечь мост, по которому мы пытаемся перейти. Тепло одной ночи может стоить нам жизней. Он увидел вспышку мгновенной дикости у нее в глазах — ярость, боль, разочарование. Она зажмурилась, будто принимая смертельный удар, прерывисто выдохнула сквозь сомкнутые зубы. — Это… разумно, — прошептала она. Ее плечи упали. Он испытал мгновенное облегчение, и оно стоило ему бдительности. Люция преодолела расстояние между ними одним плавным, бесстрашным движением. Она взяла его лицо в ладони — прикосновение было потрясающе нежным и невозможной твердым. Прежде чем он успел среагировать, отстраниться, остановить ее, она притянула его рот к своему. Она вложила в поцелуй месяцы подавленного желания и годы британской тоски. Ее тело вдавилось в него всем весом; пышные, мягкие изгибы ее, которые он видел только под одеждами, теперь жгли его через слои ткани, и он ответил на это глухим стоном, потерявшимся где-то в горле. Его руки, против всякой воли, сами обхватили ее, одна впилась в ее спину, чувствуя под шерстью жесткую ткань туники и упругое тело, а другая — в ее шею, под тяжелые волосы, держа, как держат что-то бесконечно хрупкое и бесконечно ценное. Яростное желание обладать смешалось с отчаянной мольбой — спаси меня от этой пытки, утоли мою жажду, даруй мне облегчение от моих страданий. И поверх всего царил дикий, пьянящий восторг от этой взаимности. Она хотела его с той же силой. Она горела тем же огнем. Когда она наконец прервала поцелуй, она не отступила далеко. Она продолжала держать его лицо в руках, ее дыхание срывалось короткими, резкими вздохами. — Я хочу тебя, — сказала она, и ее губы, почти не двигаясь, выдохнули слова ему в рот. — Каждую ночь с тех пор, как ты посмотрел на меня на форуме. Это сводит меня с ума. И я вижу, что ты тоже этого желаешь. Я вижу. Она была права. Марк Валерий боролся с собой, чтобы не усадить ее на алтарь, не задрать ее юбки и не взять ее в жертвенной перед богами и людьми. Невероятным усилием воли он разжал пальцы. Отстранился на дюйм. Пространство между ними стало ледяным. — Это оружие убьет нас, если мы воспользуемся им невовремя, — сказал он твердо, но эта твердость как будто принадлежала другому человеку. — Люция, я жажду тебя до боли в костях. Пусть эта ярость строит наши стены, а не ломает их. Потому что, если мы утолим ее сейчас, она поглотит нас. Не останется ничего, кроме пепла и позора. Она смотрела на него, тяжело дыша. В ее взгляде бушевала буря — обида, ярость, понимание. Наконец, она с усилием отступила на шаг. Ее грудь ходила ходуном. Марк Валерий был готов велеть ей уходить — зрелище ее тела, распаленного гневом и томлением, было еще более мучительным, чем ощущение его, охваченного желанием. Но тут, не говоря ни слова, она торопливо покинула святилище. Марк остался один. Вкус ее — мед, полынь и медь — остался у него на губах, во рту.