Глава 3

POV Дима — Волков, хватит в облаках витать! Мы комедию читаем, а не список покупок. Голос русички, Елены Борисовны, вырвал меня из транса. За глаза мы звали её Тумбочка. Прозвище приклеилось намертво еще с пятого класса: она была квадратная, низкая и непоколебимая, как советская мебель. Если она вставала в дверях, пройти мимо было физически невозможно. Я сидел за партой рядом с Витьком, осторожно вытянув ноги. Бок ныл. Тупая, пульсирующая боль под ребрами, где кожа была содрана пряжкой. Но если сидеть ровно и не прижиматься спиной к стулу, то жить можно. — Я не витаю, Елена Борисовна, — я медленно поднялся. — Я вживаюсь в образ. Тумбочка поправила очки на мясистом носу. — Вживайся активней. Итак, сцена вранья. Явление шестое. Ты — Хлестаков, Соколов — Городничий. А Анна Андреевна... — она обвела взглядом класс, — пусть будет Скворцова. Поехали. Витёк, давясь смехом, уткнулся в книгу и пробасил нарочито грубым голосом: — «Осмелюсь ли спросить: где и в каких местах вы служили?» Я выдержал паузу, поправил воротник рубашки (чтобы скрыть синяк на шее) и принял позу памятника, выставив руку с книгой вперед. Стоять было легче, чем сидеть. — «Я не люблю церемоний!» — гаркнул я так, что Скворцова на первой парте вздрогнула. — «Напротив, я даже стараюсь всегда проскользнуть незаметно! Но никак нельзя скрыться, никак нельзя! Только я выхожу куда-нибудь, уж и говорят: "Вон, говорят, Иван Александрович идет!» Класс начал хихикать. Я чувствовал этот ритм. Я читал не как школьник, бубнящий под нос. Я играл. Я закатывал глаза, менял интонации, делал широкие жесты свободной рукой. Адреналин глушил боль. Сейчас я был не Димой Волковым, которого вчера «воспитывали» за потерянную сменку. Я был столичной штучкой, барином, перед которым все эти «Тумбочки» должны трепетать. — «Суп в кастрюльке прямо на пароходе приехал из Парижа!» — вещал я, задрав нос. — «Откроют крышку — пар, которому подобного нельзя отыскать в природе!» Витёк рядом трясся от беззвучного смеха, пытаясь следить за текстом. Скворцова что-то пропищала за Анну Андреевну. Очередь снова дошла до меня. Самый сочный кусок. — «И в ту же минуту по улицам курьеры, курьеры, курьеры... можете представить себе, тридцать пять тысяч одних курьеров!» Чтобы показать масштаб этих тридцати пяти тысяч, я резко развел руками, чуть не выронив учебник. Это была ошибка. Резкое движение отдалось острой, горячей вспышкой боли в боку. Словно там внутри провернули раскаленную спицу. Дыхание перехватило. Я поперхнулся воздухом, запнулся на середине фразы и судорожно вцепился левой рукой в крышку парты, чтобы не согнуться пополам. В глазах потемнело. Буквы в книге поплыли. «Только не стонать. Не смей». Класс затих. Даже Витёк перестал ржать. Я стоял, хватая ртом воздух, и смотрел в одну точку. Пауза затянулась. — Волков? — насторожилась Тумбочка. — Ты чего замолк? Потерял строчку? Я сглотнул вязкую слюну, пережидая спазм. На лбу выступил холодный пот. Я натянул на лицо самую наглую ухмылку, на которую был способен, хотя губы дрожали. — Нет, Елена Борисовна. Это была мхатовская пауза! — голос предательски хрипел, но я добавил громкости. — Чтобы вы прочувствовали масштаб! Тридцать пять тысяч — это ж толпа! Их представить надо! Класс снова грохнул смехом. Пронесло. — Ой, артист, — махнула рукой учительница, но я видел, как она ставит в журнал «пятерку». — Садись уже. Хлестаков из тебя идеальный. Врунишка и пустозвон. — Стараемся! — я опустился на стул. Медленно. Очень осторожно. Витёк пихнул меня локтем: — Красава, Димон! Тебе реально в театральный надо. — Ага, в цирковое, — огрызнулся я шепотом, чувствуя, как пульсирует бок. Я откинулся на спинку стула и скосил глаза влево. Через проход сидела Цветкова. Она не смеялась. Учебник у неё был открыт, но смотрела она не в текст. Она смотрела на меня. Внимательно, без тени улыбки. Она видела, как я побелел. Она видела, как я схватился за парту. Наши взгляды встретились. Я дерзко подмигнул, Лена не отреагировала. Она просто чуть заметно покачала головой и отвернулась к окну. «Все видит, зараза, — подумал я с раздражением. — Рентген ходячий». Но пятерка в дневнике была. И Витёк ржал. Значит, все путем. Прозвенел звонок. — В столовку! — скомандовал Витёк, захлопывая книгу. — Там сегодня сосиски в тесте! Я медленно собрал вещи. Сосиски в тесте — это аргумент. Жизнь продолжается.*** *** Слух о том, что у Лысого (в миру Андрюха из параллельного) предки свалили на дачу, разлетелся по школе еще на второй перемене. К концу уроков план был утвержден: скидываемся, берем «горючее» и идем культурно отдыхать. К восьми вечера в трехкомнатной квартире Лысого, заставленной хрусталем и коврами, уже стоял сизый дым. Орала музыка — кассета «Руки Вверх» крутилась по третьему кругу, басы били по ушам. На кухне, где мы с пацанами оккупировали стол, было не протолкнуться. В центре стола, как монумент, возвышалась бутылка дешевой водки «Урожай» и трехлитровая банка с разведенным «Юпи» кислотно-оранжевого цвета. — Ну, мужики, — Лысый разлил водку по разномастным чашкам. — За единение! Я взял свою чашку. На ней был нарисован веселый утенок. Бок ныл. Боль была тягучей, изматывающей. Она не давала расслабиться ни на секунду, напоминая о себе при каждом вдохе. Мне нужно было это выключить. Я выдохнул и опрокинул водку в себя. Жидкость обожгла горло, упала в желудок горячим комом. Я тут же запил химозным лимонадом. — Ну и гадость, — крякнул Витёк, занюхивая рукавом свитера. Через пару минут по телу разлилось тепло. Боль в боку притупилась, отошла на задний план, стала чем-то далеким, не моим. Мир вокруг стал мягче, размытее. Я наконец-то смог откинуться на спинку кухонного уголка. — Анестезия действует, — пробормотал я себе под нос. Рядом плюхнулась Карина. Она была в черных джинсах и обтягивающей водолазке. Выглядела нормально, но вела себя так, будто мы уже женаты. Она сразу придвинулась вплотную, прижимаясь бедром к моему бедру. — Димчик, ты чего такой грустный? — она заглянула мне в лицо, положив руку мне на колено. — Налей мне тоже. Я молча плеснул ей водки на донышко. — Фу, чистую не буду, с соком мешай, — капризно протянула она. — Сама мешай, руки есть, — бросил я. Меня начинала раздражать её близость. Карина не обиделась. Она сделала глоток, скривилась и положила голову мне на плечо. — Ты какой-то холодный, — прошептала она мне в ухо, обдавая запахом табака и жвачки. — Может, тебя согреть? Её рука поползла с колена вверх. Внутри меня все сжалось от брезгливости. Устраиваясь поудобнее, она случайно, всем весом, надавила локтем мне в правый бок. Прямо в рану. В глазах потемнело. Анестезия слетела мгновенно. Меня прострелило болью так, что я дернулся, как от удара током. — Сука! — вырвалось у меня. Я рефлекторно, грубо оттолкнул её. Карина не удержала равновесие и съехала на край дивана, чуть не выронив стакан. — Ты дурак?! — взвизгнула она. — Больно же! — Не лезь ко мне, — прошипел я сквозь зубы, сжимая бок рукой. — Сказал же — не лезь. — Псих! — она вскочила, поправляя водолазку и ушла в комнату, где танцевали остальные. Витёк, который сидел напротив и жевал чипсы, удивленно поднял брови: — Ты чего её так? Она ж вроде ниче такая. Сама в руки плывет. — Липкая она, — буркнул я, наливая себе еще. — Бесит. — Ну, дело хозяйское. Я выпил вторую. Залпом. Мне нужно было снова вернуть ту ватную мягкость, чтобы не болело. И чтобы не думать о том, что через час придется идти домой. Квартира Лысого была островком свободы, но это была временная свобода. *** Из подъезда я вышел около десяти. Голова была тяжелой, но ноги держали крепко. Морозный воздух сразу ударил в нос, выветривая хмель. Я застегнул куртку до подбородка и побрел к своему дому. Идти не хотелось. Я знал, что от меня пахнет куревом и алкоголем. Для отчима это был отличный повод начать воспитательную беседу. Я прокручивал в голове варианты: зайти тихо? Сказать, что был у Витька на дне рождения? Или просто молчать? Во дворе, возле детской площадки, я увидел темную фигуру и силуэт собаки. Это был дядя Паша, сосед со второго этажа, и его овчарка Альма. Альма заметила меня первой. Она натянула поводок и тихо гавкнула, виляя хвостом. Я улыбнулся. — Здорово, дядь Паш! — О, Димыч, привет, — сосед курил, выпуская дым в звездное небо. — Домой? — Ага. Я присел на корточки. Альма тут же ткнулась мокрым холодным носом мне в ладонь, а потом лизнула щеку. Она была огромная, сильная, теплая. От неё пахло мокрой шерстью, но этот запах мне нравился больше, чем духи Карины. Я запустил пальцы в густую шерсть на её холке. Альма прижалась ко мне, заглядывая в глаза. В её взгляде не было ни оценки, ни требований. — Хорошая девочка, — шептал я, чувствуя, как уходит напряжение. — Умница. С собакой было просто. Ей не надо врать. Ей не важны оценки, сменка или твои шутки. Она просто рада, что ты есть. — Ладно, бывай, Димыч, — дядя Паша бросил окурок. — Поздно уже. — Спокойной ночи. Я смотрел им вслед. Вот бы мне такую. Чтобы встретила у двери, зарычала на любого, кто косо посмотрит... Я вздохнул и пошел к подъезду. Сказка кончилась. Я поднялся на третий этаж. Остановился перед дверью. Принюхался к рукаву — вроде выветрилось. Достал жвачку, закинул в рот. Ключ в замке повернулся тихо. Я ожидал темноты или работающего телевизора. Ожидал тяжелых шагов отчима. Но квартира встретила меня ярким светом и смехом. На кухне горели все лампочки. Пахло чем-то вкусным, кажется, запеченной курицей, и шампанским. — Димка пришел! — крикнул Максим, выбегая в коридор с куском торта в руке. — А у нас праздник! Я замер, снимая ботинки. Какой праздник? Из спальни выплыла мама. Я даже рот открыл. Она крутилась перед большим зеркалом в прихожей. На ней была шуба. Роскошная, длинная, темно-коричневая норка, переливающаяся под светом лампы. Это был космос. Мама сияла. Её лицо раскраснелось, глаза блестели пьяным счастьем. Она гладила мех, прижималась к нему щекой. — Дима, посмотри! — выдохнула она, увидев меня. — Посмотри, какая красота! Папа подарил! Из спальни вышел отчим. Он был в хорошем настроении, с бокалом в руке. Он посмотрел на маму с самодовольной ухмылкой хозяина, который купил породистую лошадь и теперь любуется приобретением. — Ну как? — спросил он меня, кивнув на маму. — Царица? — Красиво, мам, — выдавил я. — Тебе идет. Мама на секунду оторвалась от зеркала и посмотрела на меня. Внимательно. В её глазах, блестящих от шампанского, на миг промелькнуло что-то трезвое. Взгляд опустился ниже — туда, где я рефлекторно закрывал рукой больной бок. Пауза повисла в воздухе, тонкая, как нить. Отчим положил тяжелую руку ей на плечо, сжимая мех. Мама моргнула. Трезвое выражение исчезло, растворилось в блеске глаз. Она повела плечом, щекой прижимаясь к мягкому, теплому ворсу, и снова повернулась к зеркалу, любуясь своим отражением. — Я пойду к себе, — тихо сказал я. — Уроки не сделаны. — Иди, иди, — махнула рукой мама, не глядя на меня. — Торт на кухне возьми! Я прошел в свою комнату и плотно закрыл дверь. За стеной слышался смех мамы и звон бокалов. Я сел на кровать, не раздеваясь. Бок ныл. Но теперь болело не только там. Эта вещь теперь стояла между нами. Огромная, темная, пахнущая зверем и деньгами. Мама укуталась в неё, спряталась в этот мягкий, дорогой кокон, и ей там было хорошо. Тепло, уютно и спокойно. Сквозь этот густой, лоснящийся ворс до неё было просто не достучаться. Я лег на спину, глядя в потолок. В ушах стоял радостный смех мамы. Я ненавидел эту шубу. Позже, когда они угомонились, я пошел в ванную. Дверь у нас не запиралась — замок сломался еще год назад. Я стоял у раковины без футболки, чистил зубы. На боку, прямо под ребрами, расцветал свежий, черно-багровый синяк — след от вчерашнего «воспитания» за непомытую посуду. Дверь приоткрылась. Вошла мама — смыть косметику. Она была веселая, напевала что-то под нос. Она увидела меня в зеркале. Её взгляд скользнул по моей спине и замер на гематоме. Она видела. Она точно видела этот черный след чужого кулака на теле своего сына. Я застыл с щеткой во рту, глядя на нее через отражение. Внутри всё сжалось. «Спроси, молил я про себя. Мам, просто спроси, откуда это. Закричи. Сделай хоть что-нибудь». Секунда тишины. Мама моргнула. Тень пробежала по её лицу и тут же исчезла, будто она переключила канал телевизора. Она отвела взгляд. — Дим, ты пасту закрывай, — сказала она ровным, будничным голосом, доставая ватный диск. — Сохнет же. И начала стирать помаду. В тот момент мне стало больнее, чем когда отчим бил. Я понял: она не просто не знает. Она не хочет знать.