Глава 5

POV Лена Январь тянулся бесконечно, как сопля. В школе объявили карантин, но только для младших классов. Мы, «здоровые лоси», продолжали ходить, чихая и кашляя в кулак. Дома пахло корвалолом. Мама лежала в спальне с мигренью. У неё всегда болела голова, когда заканчивались деньги или когда я получала четверку. Сегодня совпало и то, и другое. — Лена! — донеслось из-за двери слабым, умирающим голосом. — Лена, ты воду поставила? Я сидела на кухне, обложившись учебниками. За окном выла метель, билась в стекло ветками тополя. — Поставила, мам. Чайник закипает. — Сделай мне с лимоном. И таблетку принеси. Ту, красную. Я вздохнула, откладывая ручку. Моя мама не была злой. Она была... тяжелой. Она воспитывала меня одна и считала, что это дает ей право на тотальный контроль и вечное страдание. Я была её проектом. Её шансом на реванш у жизни. Поэтому — иняз, поэтому — пятерки, поэтому — «не водись с этим сбродом». Я зашла в темную спальню. Здесь было душно, пахло старыми духами и лекарствами. Работающий телевизор освещал комнату синим светом — шел какой-то бразильский сериал. — На, мам. Мама приподнялась на подушках, её лицо было отечным, несчастным. — Спасибо, доча. Ты уроки сделала? — Делаю. — Смотри, не запускай. Тетя Света звонила, у её Маринки опять двойка по алгебре. Стыдобища. Ты у меня не такая... Она выпила таблетку, поморщилась. — Лена, у нас анальгин кончился. И корвалол на донышке. Если ночью прихватит — я не выживу. Это была манипуляция. Я знала это. Но страх, привитый с детства — «маме плохо, ты виновата» — работал безотказно. — Я сбегаю, — сказала я. — В круглосуточную, у рынка. — Оденься теплее. Там ветрище. И сдачу пересчитай. Я вышла в прихожую. Натянула пуховик, замоталась колючим шарфом до самого носа. На улице было мерзко. Минус пятнадцать, ветер швырял в лицо ледяную крошку. Фонари качались, отбрасывая пляшущие тени. Людей не было, только редкие машины проползали по снежной каше. Мне было страшно. Район у нас спальный, темный. В такое время нормальные люди сидят дома. Аптека светилась зеленым крестом, как маяк. Внутри было тепло. В очереди к окошку стояли трое: какая-то бабулька, трясущая мелочь в кошельке, и парень в черной куртке с капюшоном. Бабулька долго и нудно выясняла, есть ли «цитрамон подешевле». Я переминалась с ноги на ногу, мечтая быстрее свалить. Парень передо мной кашлянул. Глухо, лающе. Он повернул голову, чтобы посмотреть на витрину. Из-под капюшона на меня глянули знакомые глаза. Волков. Он выглядел паршиво. Лицо серое, под глазами тени, нос красный и распухший — то ли от насморка, то ли получил недавно. На губе — корка от простуды. Он узнал меня сразу. Но не ухмыльнулся, не отпустил шутку. Сил не было. — Здорово, — прохрипел он. Голос у него сел окончательно. — Привет, — я стянула шарф с лица. — Ты чего тут? — Да так... Витаминки покупаю. Подошла его очередь. Дима наклонился к окошку. — Мне нафтизин, — сказал он провизорше. — Самый простой. И... это... бодягу. — От ушибов? — громко переспросила тетка в окошке. — Мазь или порошок? Дима втянул голову в плечи, скосив на меня глаза. — Мазь. И бинт эластичный. — С вас тридцать два пятьдесят. Он выгреб из кармана горсть мелочи. Начал считать. Пальцы у него были красные, обветренные, без перчаток. Денег не хватало. Он пересчитывал рубли, хмурился, шарил по карманам. — Черт... — пробормотал он. — Рубля не хватает. Ладно, уберите бинт. Я молча достала из кармана два рубля и положила на блюдце перед окошком. Волков замер. Посмотрел на монеты, потом на меня. Взгляд был колючий. Подачек он не любил. — Бери, — тихо сказала я. — Ты всех задерживаешь. Он секунду колебался. Потом буркнул: — Отдам потом. — Ага. Он забрал свой пакет, отошел к столику у окна и стал распихивать лекарства по карманам. Я подошла к кассе. — Корвалол и анальгин. Две пластинки. — Пакет нужен? — Нет. Я вышла на улицу. Ветер тут же ударил в лицо. Дима стоял у крыльца. Он закапывал нос, запрокинув голову. — Заболел? — спросила я, останавливаясь рядом. — Есть немного, — он шмыгнул носом. — Температура шпарит. — А мазь зачем? — Упал, — слишком быстро ответил он. — На катке. Я посмотрела на него. «На катке». Ага. Я знала, что он врет. И он знал, что я знаю. — Маме плохо? — кивнул он на мои карманы, где звякнул пузырек корвалола. — Угу. Голова. — Бывает. Мы стояли под мигающим крестом аптеки. Два подростка в ночи, с полными карманами лекарств для чужой и своей боли. — Тебе куда? — спросил он. — К «Пятерочке», во дворы. — Пошли, провожу. Мы пошли по темной улице. Шли молча. Снег скрипел под ногами. Дима шел, сунув руки в карманы, и иногда глухо кашлял. Он не пытался меня задеть. Не кидал в сугроб. Он просто шел рядом, плечом закрывая меня от ветра. Странно. В школе он был шутом. А здесь, в темноте и болезни, он был просто... Димой. Обычным парнем, которому не хватает рубля на бинт и который врет про каток. У моего подъезда мы остановились. — Спасибо, — сказала я. — Да ладно. Мне все равно по пути было. — Он посмотрел на меня. Глаза у него блестели от температуры. — Ты это... Не болей. — И ты, лечи свои... ушибы. С катка. Он криво усмехнулся. — Постараюсь. Я набрала код домофона. Дверь запищала. Я зашла в теплый, пахнущий кошками подъезд. Поднялась на свой этаж, открыла дверь. — Лена, ты? — голос мамы был недовольным. — Почему так долго? — Очередь была, мам, — я разулась. — Вот лекарства. Я пошла на кухню, наливать воду. В голове стояла картинка: красные, замерзшие пальцы Волкова, пересчитывающие мелочь на блюдце. Я почему-то подумала, что дома его никто не ждет с чаем с лимоном. И мазь ему, скорее всего, придется втирать самому, глядя в зеркало ванной. Мне стало его жаль. Но не той жалостью, которая унижает, а той, от которой щемит сердце. *** POV Дима Двадцать третьего февраля школу лихорадило. Девчонки дарили нам ручки и блокноты, мы делали вид, что рады, а сами ждали вечера. План созрел стихийно. У Стаса (кликуха Рыжий) родители свалили в санаторий. Хата была свободна. Ближе к семи вечера у подъезда Рыжего собралась разношерстная толпа. Наша компания — я, Витёк, Колян. Компания Рыжего. И девчонки, которые прибились по дороге. Среди них была и Цветкова. Лена не выглядела «ботаничкой» с курсов. Черные джинсы, короткая куртка, волосы распущены, губы подведены коричневым карандашом. Она стояла в кругу своих, курила тонкую сигарету и смеялась над чьей-то шуткой. — О, наши отличницы тоже бухают? — хмыкнул Витёк, разливая купленное в ларьке пиво «Балтика». — Ты удивишься, Соколов, — отбрила Лена, выпуская дым. В квартире Рыжего быстро стало жарко и накурено. Музыка долбила так, что вибрировал сервант с хрусталем. Народ разбился на кучки, но к десяти вечера, когда градус повысился, всех потянуло на «объединение». — Короче! — заорала Карина, перекрикивая «Prodigy». — Скучно сидим! Давайте в «Правду или Действие»! — О-о-о! — поддержала толпа. — Давай! Только чур жесть загадывать! Мы сели в круг на ковре в зале. Человек пятнадцать. В центре — пустая бутылка из-под пива. Правила были простые и жестокие. Отказ — стакан водки залпом. Два отказа — вылетаешь с позором. Сначала было весело и тупо. Витёк кукарекал с балкона. Оксану заставили поцеловать Рыжего взасос, и они старались так, что всем стало неловко. Колян признался, что стырил у бати порнокассету. Бутылка крутилась. Горлышко указало на Лену. — Правда или действие? — спросила Карина с хищной улыбкой. — Правда, — спокойно ответила Цветкова, отпивая вино из стакана. — Слабачка, — фыркнула Карина. — Ладно. Скажи честно: кто из пацанов в этой комнате тебе нравится? Ну, чтоб переспать? Повисла тишина. Все уставились на Лену. Она обвела круг ленивым взглядом. Задержалась на мне на секунду, потом скользнула дальше. — Никто, — сказала она ровно. — Они все пьяные и потные. Пацаны загудели, кто-то обиженно, кто-то восхищенно. — Засчитано! — крикнул Рыжий. — Крути, Ленка! Лена крутанула бутылку. Стекло со скрежетом провернулось на ковре и замерло. Горлышко смотрело на меня. Я напрягся. В желудке похолодело. — Волков! — обрадовалась Карина. Она сидела напротив, расставив ноги, и смотрела на меня как удав на кролика. — Ну давай, Димочка. Правда или действие? Выбирать «Правду» было опасно. Спросят про семью, про синяки, про то, почему я вечно без денег. Врать придется много и сложно. — Действие, — выдохнул я, натягивая на лицо фирменную ухмылку. Карина прищурилась. В её глазах заплясали бесенята. Она ждала этого момента. — Отлично, — протянула она. — Значит так. Встаешь в центр круга. Включаем медляк. И ты танцуешь стриптиз. Снимаешь всё до пояса. Медленно и сексуально. Толпа взорвалась свистом и улюлюканьем. — Давай, Волков! Покажи тело! — Музыку, музыку врубайте! Меня словно ледяной водой окатили. Снять футболку. Под ней, на ребрах, цвел огромный, черно-фиолетовый кровоподтек двухдневной давности. На спине были старые, желтеющие полосы. Если я сниму майку — это увидят все и это будет конец. Я сидел, вцепившись пальцами в колени. Улыбка на лице застыла, превратившись в гримасу. — Не, Карин, — сказал я громко, стараясь перекричать гул в ушах. — Это не ко мне. Давай другое. — Э-э-э, нет! — завопила Карина. — Правила есть правила! Сказал «действие» — делай! Или слабо? — Слабо! Слабо! — начал скандировать Рыжий, и остальные подхватили. — Я не буду раздеваться, — жестко сказал я. — Да ладно тебе ломаться! — Карина подалась вперед. — Че мы там не видели? Или у тебя там прыщи по всему телу? Народ начал кричать. — Снимай! Снимай! Ситуация выходила из-под контроля. На меня давили со всех сторон. Я чувствовал себя загнанным в угол. — Я сказал — нет, — мой голос стал ледяным. Веселье испарилось. — Тогда штрафную! — гаркнул Рыжий, видя, что шоу срывается. — Стакан водки! До дна! Это было спасение. Лучше сдохнуть от алкогольного отравления, чем показать им свою спину. — Наливай, — кивнул я. Рыжий плеснул в граненый стакан водки, почти до краев. — Пей! Пей! Пей! — скандировала толпа. Я взял стакан. Запах спирта ударил в нос, вызывая тошноту. Я зажмурился и начал пить. Горло обожгло огнем, дыхание перехватило, из глаз брызнули слезы. Я вливал в себя эту гадость большими глотками, чувствуя, как внутри все горит. Допил. Стукнул пустым стаканом об пол. — Мужик! — заорал Витёк, хлопая меня по спине. Меня повело. Комната качнулась. — Скучный ты, Волков, — разочарованно протянула Карина. — Мог бы и порадовать дам. — Перебьются дамы, — прохрипел я, вытирая губы рукавом. — Я пойду покурю. Я кое-как поднялся. Ноги были ватными, но не от водки, а от пережитого ужаса. Я почти спалился. Еще чуть-чуть — и они бы начали стягивать с меня одежду силой, ради прикола. Я вышел на балкон. Там было холодно и пусто. Я закурил, жадно затягиваясь. Руки дрожали. Дверь балкона скрипнула. Я дернулся, готовый защищаться. Это была Лена. Она вышла, поеживаясь от холода, достала свою пачку. Мы стояли молча. Я смотрел на огоньки города, чувствуя, как водка начинает бить по мозгам тяжелым молотом. — Ты молодец, — вдруг сказала она, не глядя на меня. — В смысле? — язык ворочался с трудом. — Что не повелся. Карина — дура. Ей лишь бы шоу устроить. — Она затянулась и выпустила струйку дыма вверх. — А водка — это зря. Тебя сейчас развезет. — Лучше водка, — буркнул я. — Чем... Я не договорил. Она и так поняла. Лена повернулась ко мне. В свете уличного фонаря её лицо казалось бледным и серьезным. — У тебя там... сильно? — спросила она тихо. Она не спрашивала «что», она спрашивала про масштаб. — Нормально, — отрезал я. — Заживает. — Ясно. Дверь снова распахнулась. На балкон ввалился пьяный в дрова Рыжий. — Эй! Голубки! Че вы тут заныкались? Там Каринка на столе танцует! Погнали зырить! Он схватил меня за плечо и потянул. — Иду, — я стряхнул его руку. Я бросил бычок вниз, в темноту. — Пошли, Димка, — сказала Лена, выкидывая свою сигарету. — Посмотрим на цирк. Ты же любишь цирк. — Обожаю, — съязвил я. Мы вернулись в душную, прокуренную комнату. Я снова надел маску весельчака, хотя внутри все было выжжено водкой и страхом. Но одно я знал точно: сегодня мой секрет остался при мне.