Глава 6

POV Дима Стакан «штрафной» стал точкой невозврата. Минут через десять мир потерял четкость, как будто у телевизора сбилась настройка. Лица поплыли, превращаясь в смазанные пятна. Звуки музыки били прямо в мозг, вызывая тошноту. Я помнил, как Карина снова пыталась меня вытащить танцевать, но я отмахнулся так, что чуть не упал со стула. Помнил, как Витёк о чем-то спорил с Рыжим. А потом прилетели «вертолеты». Потолок начал медленно вращаться, набирая скорость. Я закрыл глаза, но это не помогло — внутри черепа все крутилось еще быстрее. — Мне надо... лечь, — пробормотал я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Витёк оказался рядом мгновенно. — Погнали, братан. Не на ковер же. Он подхватил меня под руку. Крепко, надежно. Я навалился на него всем весом, ноги заплетались. Бок ныл, но теперь эта боль была где-то очень далеко, за ватной стеной опьянения. Мы добрались до ванной. Меня вывернуло. Жестко, унизительно, до слез. Витёк стоял рядом, держал меня за плечо, чтобы я не свалился, и включил холодную воду. — Давай, умойся. Легче будет. Нормально все, Димон. С кем не бывает. Я умылся, жадно хватая ртом ледяную струю. В зеркале на меня смотрело серое, перекошенное лицо с красными глазами. — Я домой... не дойду, — прохрипел я, вытираясь рукавом. — Если отчим увидит... — Какой домой, ты о чем? — Витёк хмыкнул. — Ты в дрова. У Рыжего заночуем. Места вагон. — Мать... позвонить надо. — Я позвонил уже, — спокойно сказал Витёк. — Сказал твоей маме, что мы у меня, видик чиним. Она разрешила. Я посмотрел на друга. Сквозь пьяный туман пробилась искра благодарности. — Витя... ты человек. — Я друг, — буркнул он. — Пошли, я тебе место в маленькой комнате забил. Там диван есть. Он дотащил меня до комнаты, свалил на диван. Я упал лицом в подушку, пахнущую пылью. Комната продолжала вращаться, но уже медленнее. — Ленка ушла? — спросил я, язык едва слушался. — Ушла. Они с девчонками еще полчаса назад свалили. Сказала проследить чтоб ты не сдох. — Не дождется... Я провалился в темноту. Глухую, черную, без сновидений. Единственное место, где ничего не болело. Проснулся я от того, что кто-то сверлил мне голову дрелью. Я открыл один глаз. Дрели не было. Было серое, хмурое утро, заглядывающее в окно без штор. Во рту было так, словно туда насрал эскадрон гусар вместе с конями. Сушняк дикий. Я попытался сесть. Голова отозвалась чугунным звоном. Огляделся. Комната Рыжего. На полу храпел сам хозяин. На кресле, скрючившись под курткой, спал Колян. Витёк сидел на подоконнике и курил в форточку. — О, живой, — констатировал он, выпуская дым. — А я уж думал палочкой потыкать. — Воды... — просипел я. Витёк молча кинул мне пластиковую бутылку с теплой минералкой. Я припал к ней, как путник в пустыне, выпил половину залпом. Пузырьки газа ударили в нос, но стало легче. — Сколько времени? — Десять утра. Я откинулся на спинку дивана и первым делом ощупал себя. Джинсы на месте. Ремень застегнут. Свитер на мне. Под свитером — футболка. Я не раздевался. Секрет сохранен. Никто ничего не видел. — Как вчера... всё прошло? — осторожно спросил я. — Я ничего не учудил? — Да не, — Витёк затушил бычок. — Блевал только громко, но это классика. А так — тихий был. Отрубился и спал как убитый. Даже не ворочался. Он спрыгнул с подоконника, подошел ко мне. — Слушай, Димон. Ты вчера, когда в ванной был... Я напрягся. Сердце пропустило удар. — И? — Ты когда умывался, у тебя свитер задрался. В комнате повисла тишина. Слышно было только храп Рыжего. Витёк смотрел на меня не как обычно. Без смехуечков. Серьезно и как-то... взросло. — Я видел, Дим. У тебя справа чернота сплошная. Я сжал бутылку так, что пластик хрустнул. Врать? Сказать, что упал на тренировке? Витёк ждал. — И что? — глухо спросил я, глядя в пол. — Ничего, — Витёк пожал плечами. — Просто... если тебе перекантоваться надо будет — приходи ко мне. Мои предки, конечно, мозг вынесут, но не выгонят. А батя у меня хоть и орет иногда, но руку не поднимает. У меня защипало в глазах. Я шмыгнул носом и сделал вид, что рассматриваю этикетку на бутылке. — Угу, — сказал я тихо. — Буду иметь в виду. Но пока... пока я сам. — Ну, сам так сам, — он хлопнул меня по колену. — Вставай давай, алконавт. Надо хату в порядок приводить, пока предки Рыжего не вернулись. Там на кухне такой срачельник — мама не горюй. Я поднялся. Голова кружилась, бок привычно ныл, напоминая о реальности. Но страха не было. Я знал, что в этом мире, среди панельных домов и серого неба, у меня есть как минимум двое. Цветкова, которая умеет молчать. И Витёк, который умеет видеть и не отворачиваться. А значит, прорвемся. POV Лена Апрель в этом году выдался мерзким. Снег сошел, обнажив все «сокровища», накопленные за зиму: окурки, битые бутылки, собачье дерьмо и раскисшую, чавкающую грязь. В школе объявили субботник. Нас выгнали во двор вместо уроков, раздали грабли и лопаты и велели «сделать красиво». Я ненавидела субботники. Не за труд — работы я не боялась, — а за этот бессмысленный хаос. Все бегали, орали, кидались друг в друга прошлогодней листвой, а толку было ноль. Мне достался участок у забора, рядом с тополями. Я методично сгребала мокрые, тяжелые листья в кучу, стараясь не запачкать кроссовки. Неподалеку работала (точнее, делала вид) компания Волкова. Дима сегодня был невыносим. Он был как оголенный провод, который искрит от любого касания. Он носился с тележкой, горланил песни, пинал кучи мусора, которые собрали девчонки из «А» класса, и ржал как гиена. Это был не веселый смех. Это был истеричный, злой лай. Я видела, как он двигается — резко, дёргано. Как будто хочет сломать что-то или кого-то ударить. — Слышь, заучка! — его голос раздался над ухом. Я не обернулась. Продолжила работать. — Че молчишь? — Дима подошел вплотную. Я слышала, как чавкает грязь под его ботинками. — Отвали, — я выпрямилась, опираясь на грабли. — Тебе заняться нечем? Вон, иди Витьку помоги, он один корячится. Диму перекосило. Ему не понравилось, что я не испугалась. — Ты мне не указывай, курица, — прошипел он, сузив глаза. — Умная дохера? Он резко наклонился. Зачерпнул голой рукой огромный ком мокрой, черной листвы вперемешку с землей. — На, держи. А то слишком чистая. Шлеп! Тяжелый, холодный ком врезался мне в грудь. Грязные брызги полетели в лицо, на волосы, залепили подбородок. Во рту стало горько от земли. Светлая куртка мгновенно превратилась в половую тряпку. Вокруг повисла тишина. Кто-то из девчонок ахнул. Витёк замер с мешком в руках. Я медленно вытерла лицо рукавом, размазывая грязь по щеке. Внутри всё закипело, но я не дала себе сорваться на визг. Дима стоял напротив, тяжело дыша. Он скалился, ожидая, что я заплачу или побегу жаловаться. — Ну че? — рявкнул он. — Нравится? Теперь ты такая же, как мы. Чушка. Он был омерзителен. И жалок. Я сплюнула землю на асфальт и посмотрела ему прямо в глаза. — Ты больной, Волков, — сказала я громко и четко. — Тебе в дурку надо, галоперидол колоть. Псих. Это попало в точку. Слово «псих» сорвало ему крышу окончательно. Лицо Димы пошло красными пятнами. — Че ты сказала?! — взревел он. Он схватил свои грабли. Крутанул их в руках и со всей дури швырнул в меня. Не кинул, как палку, а метнул, как копье. Железяка со свистом пролетела в сантиметрах от моей головы. БАМ! Грабли с лязгом врезались в сетку-рабицу школьного забора. Зубья застряли в ячейках, черенок вибрировал. Если бы я дернулась влево — они бы вошли мне в лицо. Витёк бросил мешок и подлетел к нему, схватив за плечо: — Ты че творишь, дибил?! Ты ж убил бы! Дима стоял, глядя на дрожащие в заборе грабли. Руки у него тряслись. Грудь ходила ходуном. Кажется, до него только сейчас дошло, что произошло. Злость схлынула, оставив животный испуг. Он глянул на меня исподлобья, как затравленный волчонок. Я не отступила. Сердце колотилось где-то в горле, но внешне я осталась ледяной глыбой. Я стряхнула ошметки грязи с куртки. — Мазила, — бросила я ему в лицо. Дима дернулся, словно получил пощечину. Он открыл рот, чтобы огрызнуться, но под взглядами всего класса сдулся. Он вырвал плечо из хватки Витька, плюнул под ноги и быстро пошел прочь, к школьному крыльцу, на ходу пнув чье-то ведро. — Лен, ты как? — Витёк подбежал ко мне. — Живая? — Нормально, — голос дрогнул, но я взяла себя в руки. — Куртке только хана. Я посмотрела на пустой двор, где только что стоял Дима. Я знала, почему он это сделал. Ему было больно. Ему было страшно. И он ненавидел меня за то, что я знаю о его страхе. Он пытался меня унизить, испачкать, чтобы я перестала смотреть на него с этим молчаливым пониманием. Чтобы я стала врагом. С врагами проще, чем со свидетелями.