Глава 8

POV Дима Выезд «на природу» был традицией, от которой нельзя было отвертеться. Классная сказала: «Едут все, это сплочение коллектива». Сплочение выглядело так: два старых, пыльных «Пазика», забитых под завязку восьмиклассниками, тряслись по грунтовке в сторону реки. В салоне стоял рев, пахло бензином и бутербродами с колбасой. На заднем сиденье, где мы оккупировали «галерку», орал магнитофон. Витёк пытался перекричать «Децла», доказывая Рыжему, что рэп — это кал, а рок — жив. Я сидел у окна, прижавшись лбом к вибрирующему стеклу. Меня мутило. Не от дороги, а от всего этого шума. После выходки с Оксаной отношение ко мне изменилось. Пацаны ржали и хлопали по плечу («Красава, Димон, опустил дуру»), но девчонки теперь смотрели на меня как на прокаженного. Карина перестала липнуть. Даже училки косились с подозрением. Я добился своего. Меня боялись. Но внутри было паршиво, как будто я нажрался песка. Мы выгрузились на поляне у реки. Тут же начался хаос: кто-то тащил дрова, кто-то резал огурцы, кто-то уже ныл, что забыл дома куртку. — Волков! — крикнула Тумбочка, руководящая парадом в спортивном костюме «Adidas» явно с рынка. — Хватит стоять памятником! Помоги костер развести! Я поплелся к кострищу. Разжигать огонь я умел. Это было лучше, чем резать салаты с девчонками, которые при моем приближении замолкали. Через час поляна была в дыму. Жарился шашлык, из динамиков орали «Руки Вверх». Витёк уже успел где-то хлебнуть вина из пакета и теперь был самым счастливым человеком на земле, пытаясь изобразить брейк-данс на траве. Мне было скучно. Я взял банку теплой «Колы», в которую незаметно плеснул водки, и пошел к воде. Подальше от шума, от дыма, от этих счастливых рож. Я спустился к самой воде, где берег был глинистым и крутым. Нашел поваленное дерево, уходящее корнями в мутную жижу, и уселся верхом. Закурил. — О, Волков. Тоже сбежал? Я чуть не выронил банку. Метрах в трех, на большом плоском камне, сидела Цветкова. Я её даже не заметил в сумерках. Она была без куртки, в одной тонкой белой майке и джинсах. Видимо, ей было жарко — она пила что-то из пластикового стаканчика. Судя по блеску глаз и расслабленной позе — не сок. — Тебе-то какое дело? — лениво огрызнулся я. Злости не было. Была только приятная ватная лень. — Да никакого, — она хихикнула. Не как обычно, а как-то легкомысленно. — Просто там музыка — отстой. А тут лягушки. Она встала. Её немного качнуло. — Смотри, как я умею, — заявила она. Лена подошла к самой кромке воды. Берег там был скользкий, илистый. — Цветкова, не лезь, навернешься, — буркнул я, стряхивая пепел в воду. — Не учи ученую! — фыркнула она. — Я сейчас... «блинчик»... Она размахнулась, чтобы кинуть камень. Резко, сильно, вкладывая весь пьяный задор. Но нога в кедах поехала по мокрой глине. — Ой! — только и успела пискнуть она. Всплеск был громким. Лена рухнула в воду не целиком, но знатно — по пояс, еще и руками вперед, пытаясь удержаться. Брызги полетели во все стороны, окатив и меня. — Твою ж мать! — я вскочил, бросив банку. Она барахталась в метре от берега. Там было неглубоко, но дно вязкое, засасывающее. — Димка! — в голосе была паника. — Я, кажется, застряла! Я прыгнул к ней, не думая о кроссовках. Вода обожгла холодом. Ноги сразу поехали в иле. Я схватил её за руку, потом за талию. Рывком потянул на себя. Она была тяжелой от намокшей одежды и скользкой. — Давай, вылезай, чудо болотное! — прохрипел я, упираясь ногами в корягу. Мы вывалились на берег кучей-малой. Я упал на спину, она — сверху на меня, больно ударив локтем в грудь. Секунду мы лежали, хватая ртом воздух. От неё пахло речной тиной, дешевым вином и девичьими духами. Потом она завозилась, пытаясь встать. — Пусти... — пробормотала она. Я сел, придерживая её, чтобы она снова не скатилась вниз. И тут я замер. Мы сидели вплотную. Было уже темно, но света от луны хватало. Её белая майка намокла насквозь. Она стала прозрачной, как целлофан. И прилипла к телу намертво. Под майкой не было ничего, кроме её тела. Она тяжело дышала, грудь вздымалась. И я видел всё. Темные кружки сосков, которые затвердели от ледяной воды. Изгиб талии. Бледную кожу, покрывающуюся мурашками. Меня словно током ударило. Я должен был отвернуться. Заржать. Отпустить шутку про «мокрые майки». Но я не мог. Я смотрел внаглую прямо туда. В голове перемкнуло. Вся моя злость, все наши войны, всё это исчезло. Остался только я — подросток с бурлящими гормонами, и она — девчонка, которая вдруг оказалась... такой. Живой. Теплой. Мокрой. Лена перехватила мой взгляд. Она опустила глаза вниз, на свою грудь. Увидела то, что вижу я. Потом посмотрела мне в лицо. Она не закрылась руками. Не закричала. Мы смотрели друг на друга в полной тишине, нарушаемой только кваканьем лягушек. Между нами повисло напряжение — густое, электрическое, страшное. Это было хуже поцелуя. Это было животное узнавание. Я видел, как расширились её зрачки. Она видела, как я сглотнул. Моя рука все еще лежала на её талии. Я чувствовал холод мокрой джинсы и жар её тела под ней. Я непроизвольно сжал пальцы чуть сильнее. Лена вздрогнула. — Не надо, — прошептала она. Голос был хриплым, чужим. — Я... — у меня пересохло в горле. Она резко, сильно толкнула меня в грудь. — Хватит пялиться, придурок! — уже громче, со злостью. Она вскочила, поскользнулась, но удержалась. Скрестила руки на груди, пытаясь закрыться. Её трясло — то ли от холода, то ли от шока. — Сама виновата, — огрызнулся я, тоже поднимаясь. Штаны были в грязи, кроссовки хлюпали. Наваждение спало, оставив после себя стыд и странную, тягучую тяжесть внизу живота. — Нехрен в воду лезть пьяной. — Пошел ты! — она развернулась и, спотыкаясь, побежала вверх по склону, к кустам, подальше от костра, чтобы никто не увидел её в таком виде. Я остался стоять у воды. Холод моментально пробрал до костей, вытесняя тот странный жар. Джинсы липли к ногам, в кроссовках хлюпало болото. Мерзко. Я вытащил из кармана пачку «Бонда». Она превратилась в мокрое месиво. — Сука, — сплюнул я в темноту и швырнул пачку в камыши. Ничего не поменялось. Вообще ничего. Это просто рефлекс, тупая физиология. Увидел — среагировал. Как собака Павлова. С кем не бывает. Я вытер мокрое лицо рукавом. Надо было вернуться к костру, найти Витька и догнаться вином. Чтобы согреться и вымыть эту нелепую сцену из головы, как грязь из-под ногтей. *** POV Лена Июль плавил город. Асфальт стал мягким, как пластилин, тополя стояли пыльные и уставшие. Но хуже всего было здесь, на вещевом рынке, где моя тетка держала точку с джинсами. Я ненавидела это место. Лабиринты из железных контейнеров, запах дешевой резины, чебуреков и пота. И этот вечный гул: «Девчонки, подходим, меряем!», «Мужчина, на вас есть размеры!», «Доллары, доллары покупаем!». Тетка заболела, мать была на смене, поэтому торговать пришлось мне. — Ленка, ну выручи, — ныла тетя Света по телефону. — Сезон же, деньги теряем. Тебе процент дам, на кроссовки накопишь. И вот я стояла здесь. Внутри душного контейнера, завешанного рядами джинсов «Mawin» и турецких футболок «Titanic». Моя задача была простой: подавать размеры, следить, чтобы не сперли, и держать шторку примерочной. Примерочная — это громко сказано. Просто кусок ткани на веревке в углу контейнера. А если места не хватало, человека ставили прямо в проходе, на кусок грязного картона, чтобы он не пачкал носки, и я должна была закрывать его своим телом или курткой от прохожих. Я натянула кепку на самые глаза и молилась, чтобы никто из знакомых не решил сегодня обновить гардероб. Часам к двум, когда жара стала невыносимой, к нашему ряду подошла компания пацанов. Громкие, ржущие, с банками «Очаково» в руках. Я замерла за стойкой с футболками. Голоса были знакомые. — Не, ну ты глянь, какие шаровары! — ржал голос Витька Соколова. — Тупак Шакур отдыхает! — Нормальные трубы, че ты, — ответил басом Колян. — Ща модно так. Я вжалась в угол контейнера, стараясь слиться с вешалками. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Только не они. Пожалуйста. Кто угодно, только не эта банда. Если они увидят меня здесь, в роли продавщицы, подающей штаны... Волков меня живьем сожрет. Это будет позор на всю школу. «Цветкова — торгашка». Они остановились прямо напротив моего входа. — Слышь, — Витёк ткнул пальцем в джинсы, висящие у входа. — А почем вот эти, с карманами? Я молчала, надеясь, что соседка-торговка, тетя Галя, ответит за меня. Но тетя Галя ушла за чаем. — Э! Есть кто живой? — Витёк заглянул внутрь контейнера. Я поняла, что деваться некуда. Если я промолчу, они зайдут и найдут меня. Я надвинула козырек кепки еще ниже, почти на нос, и вышла из тени. — Размеров нет, — буркнула я, стараясь изменить голос. — Всё продано. Витёк прищурился. — В смысле нет? Вон же висят. Ты че, мать, перегрелась? Дай глянуть, сорок восьмой есть? Он шагнул внутрь. Я отступила назад. И тут я встретилась глазами с тем, кто стоял за спиной Витька. Дима Волков. Он был в майке и шортах, с сигаретой в зубах. Он лениво скользил взглядом по рядам одежды, пока не наткнулся на меня. Время остановилось. Он узнал меня мгновенно, кепка не спасла. Я увидела, как его брови поползли вверх. Он узнал мою футболку, мои руки, мой голос. Он увидел меня в моей самой жалкой роли — прислуги на картонке. Я похолодела. Сейчас начнется. Сейчас он заорет: «О, пацаны, глядите, кто тут барыжит! Цветкова! А ну-ка, подбери мне штанишки!». Я сжала кулаки, готовясь к атаке. Волков смотрел на меня. В его глазах не было злорадства. Было... удивление? И что-то еще. Какая-то странная, тяжелая мысль, которую он переваривал. Он перевел взгляд на Витька, который уже тянул руки к джинсам. Потом снова на меня. На мои испуганные глаза. — Витя, — сказал вдруг Дима. Голос был спокойным, скучающим. — А? — обернулся Соколов. — Пошли отсюда. Это бабские джинсы. — В смысле бабские? — Витёк повертел штанину. — Нормальные вроде. Унисекс. — Я тебе говорю — бабские, — жестко отрезал Волков. — Вон, стразы на жопе, не видишь? Ты че, как петух ходить будешь? Витёк отдернул руку, как от огня. — Где стразы? Нету вроде... Дима схватил друга за плечо и с силой развернул к выходу. — Пошли, говорю. В соседнем ряду точка нормальная есть, я там брал. Тут фуфло китайское, швы поползут через день. Он говорил это громко, специально для меня. Оскорблял товар, но спасал меня. — Ну, раз фуфло... — протянул Колян. — Погнали тогда. Они двинулись дальше по проходу. Дима шел последним. Перед тем как скрыться за поворотом, он обернулся. На секунду. Он посмотрел мне прямо в глаза. Не подмигнул, не ухмыльнулся. Просто кивнул. Едва заметно. Типа: «Мы квиты». Я осталась стоять посреди контейнера, вцепившись в вешалку с джинсами. Ноги были ватными. Он не сдал. У него был в руках козырь, которым можно было убить мою репутацию. Но он не стал его разыгрывать. Он увел их. Почему? Потому что помнил тот вечер у реки или потому что он знает, что такое — когда стыдно за свою жизнь? — Девушка! — окликнула меня полная тетка, заглядывая в палатку. — А джинсы-клеш есть на меня? Я вздрогнула. — Есть, — выдохнула я, поправляя кепку. — Заходите. Вставайте на картонку. Я вернулась к работе. Но страх ушел. Вместо него осталось странное, царапающее чувство благодарности к человеку, которого я должна была ненавидеть. Отношения не изменились. Мы все еще были по разные стороны баррикад. Но теперь на этой войне появились правила.