Часть 22

Подарок и плеть «Аквариум» гудел от редкого, почти праздничного оживления. Джисон в своём лучшем виде — в лимонно-жёлтом халате с вышитыми уточками — расхаживал по залу, раздавая указания Феликсу по подготовке нового проекта. Суть была проста и гениальна: через сеть подставных фирм выкупить долги мелкого, но гордого бизнесмена, который публично оскорбил одного из партнёров Чана. Не раздавить, а медленно задушить экономически, сделав эталонным примером для других. — Это же как поэзия! — восхищался Джисон. — Каждый день он будет получать по письму, каждый день процент будет расти, как грибок в сыром подвале. А мы будем наблюдать, как тает его спесь. Красота! Хёнджин, чистивший оружие на кухонном столе, бросил на него взгляд, полный ледяного презрения. — Поэзия. Да. Особенно та часть, где его семья останется на улице. Очень романтично. Ты прямо Шекспир от экономического террора. — Спасибо, ценю! — Джисон сделал реверанс. — А ты сегодня особенно циничен. Или это твоя новая роль — мрачный рыцарь без дамы сердца? Лэйн, сидевшая с ноутбуком, почувствовала, как напряглось её тело. Хёнджин не отреагировал на укол. Он просто встал, собрал детали пистолета и сказал, обращаясь ко всем: — Я пойду проверю периметр. А то вдруг у нашего барда с уточками там тоже «поэзия» какая-нибудь завелась. Он вышел, и его спина была прямой, плечи расправленными. Не истерика. Холодная, сдержанная сила. Он больше не метался. Он замер, как леопард перед прыжком. И это было в тысячу раз опаснее. Чан появился в тот же день. Неожиданно. Он вошёл в «Аквариум» без предупреждения, и его появление мгновенно заморозило воздух. Он был не в костюме, а в чёрных тактических штанах и тёмной футболке, обтягивающей мощный торс. Волосы были слегка влажными, будто он только что с тренировки. Он нёс в руках длинную, узкую коробку из тёмного дерева. — Джисон, доклад, — сказал он, не глядя на других. Его голос был хриплым, усталым, и в этой усталости было что-то животное, первозданное. — Всё по плану, босс. Первые письма ушли. Реакция ожидаемая — паника. — Хорошо. — Чан наконец перевёл взгляд на Лэйн. И в его гладах погасла холодная расчётливость. Осталось только голое, неотфильтрованное внимание. — Соён. Со мной. Она поднялась, чувствуя на себе тяжёлые взгляды Феликса и Джисона. Хёнджина не было — он патрулировал внешние системы. Чан повёл её не в кабинет, а в свою личную тренировочную зону, примыкавшую к апартаментам. Это было просторное помещение с матами, тренажёрами и зеркалами во всю стену. Пахло потом, кожей и металлом. — Закрой дверь, — приказал он, ставя деревянную коробку на лавку. Она закрыла. Он повернулся к ней, и его движения были лишены привычной плавности. В них чувствовалась скованная, опасная энергия. — Ты знаешь, почему я ненавижу слабость? — спросил он, не сводя с неё глаз. — Потому что она неэффективна. — Нет. — Он сделал шаг вперёд. — Потому что она заразительна. Она как болезнь. Одно слабое звено — и рушится вся цепь. Я потратил годы, чтобы выжечь её в себе. И в своих людях. Он был теперь совсем близко. Она чувствовала исходящее от него тепло, слышала его ровное, глубокое дыхание. — Но с тобой… с тобой всё иначе. Твоя сила не в отсутствии слабости. Она — в её преодолении. Ты каждый день выбираешь быть сильной. И это… чертовски притягательно. Он взял её руку. Нежно, но так, чтобы она не могла вырваться. Его пальцы обхватили её запястье, большие пальцы провели по тонкой коже, чувствуя пульс. — Я наблюдал за тобой. На вилле. Ты могла взять самые дорогие часы. Взяла самые дешёвые. Потому что не в цене дело. А в… символизме. В жесте. Ты думала, я не замечу? — Его голос опустился до хриплого шёпота. — Я замечаю всё. Каждый твой вздох. Каждую тень в твоих глазах, когда ты смотришь на него. Он отпустил её руку и открыл деревянную коробку. Внутри, на чёрном бархате, лежал клинок. Не современный тактический нож. Катана. Старинная, с изогнутым, отполированным до зеркального блеска лезвием и рукоятью, обтянутой кожей ската. Произведение искусства и смерти. — Это для тебя, — сказал он. — Не инструмент. Дар. В знак того, что я вижу не просто инструмент. Я вижу воина. Равного. Она замерла, глядя на клинок. Искушение было огромным. Это был не просто подарок. Это был ключ. Признание. Принятие в самый узкий круг — круг тех, кого он считал достойными. — Я не умею с этим обращаться, — прошептала она. — Научу, — парировал он. Его глаза горели. В них была не просто страсть. Была одержимость. — Я научу тебя всему. Владеть не только винтовкой, но и клинком. Не только обманывать, но и управлять. Я сделаю из тебя не просто «Лису». Я сделаю из тебя… легенду. Мою легенду. Он взял катану из коробки. Лезвие со свистом рассекло воздух. Он вложил рукоять в её ладонь, обхватив её руки своими, направляя движение. Его тело прижалось к её спине, его дыхание обжигало шею. — Чувствуешь баланс? Вес? Это не просто сталь. Это воля. — Он водил её руками, заставляя клинок описывать в воздухе смертельные дуги. — С ним ты будешь непобедима. Со мной — тем более. Она чувствовала головокружение. От близости, от опасности, от этой чудовищной, всепоглощающей страсти, которую он наконец перестал скрывать. Это было как падение в бездну, но с обещанием, что на дне она найдёт крылья. И тогда он испортил всё. Совершенно. Неожиданно. Он отпустил её руки и отошёл на шаг. Его лицо снова стало ледяным, но в гладах бушевала буря. — Есть только одно условие, Соён, — сказал он тихо. — Ты должна доказать, что достойна этого дара. И моих… уроков. Он достал из кармана штанов маленький планшет, включил его и показал ей. На экране была фотография. Молодой мужчина с добрым, немного глуповатым лицом. Официант из того кафе, где Лэйн, будучи «Кларой Шоу», несколько раз брала кофе. Тот самый, который однажды, покраснев, сказал ей, что у неё красивые глаза. — Его зовут Ким Тхэгу, — сказал Чан. Его голос был абсолютно бесстрастным, как будто он читал отчёт о погоде. — Он поступил в магистратуру. Мечтает стать учителем. У него есть больная мать и сестра-инвалид. Он тебе понравился. Лэйн почувствовала, как у неё похолодели пальцы, всё ещё сжимающие рукоять катаны. — Что… что с ним? — Ничего. Пока. — Чан положил планшет на лавку. — Твоё задание. Устранить его. Не как «Лиса». Не как снайпер. Лично. Близко. Чтобы видеть его глаза. И чтобы он видел твои. Время остановилось. Гул в ушах заглушил всё. Она смотрела на него, не веря. — За что? — её голос прозвучал чужим, сдавленным. — Не за что. Для чего, — поправил он. — Чтобы сжечь последний мост. Чтобы раз и навсегда убить в себе ту девчонку, которая может краснеть от комплимента случайного официанта. Чтобы доказать мне… и самой себе, что ты готова стать той, кем я хочу тебя видеть. Чистой. Беспощадной. Моей. Он подошёл к ней снова. Его лицо было так близко, что она видела мельчайшие прожилки в его радужках. — Ты говоришь, что хочешь власти, — прошептал он, и его дыхание пахло мятой и чем-то металлическим. — Вот она. Власть над жизнью и смертью. Не анонимная цель. Живой человек, который ничего тебе не сделал. Сделай этот выбор, Соён. И всё, о чём я говорил — власть, знания, место рядом со мной — будет твоим. Откажешься… — он взял катану из её ослабевших пальцев, — …ты останешься просто хорошим инструментом. И этот подарок, — он кивнул на клинок, — будет напоминать тебе о слабости, которую ты не смогла преодолеть. Это был не тест. Это было издевательство. Красиво упакованное, поданное под соусом страсти и признания, но издевательство. Он предлагал ей убить невинного, чтобы доказать свою преданность. Чтобы навсегда залить кровью тот крошечный росток человечности, что ещё теплился в ней. Ненависть вспыхнула в ней ярким, ослепительным пламенем. Она возненавидела его в тот миг всей душой. За эту жестокость. За эту извращённую логику. За то, что он взял её самые тёмные, самые сокровенные желания и обернул их против неё самой. Но вместе с ненавистью, как две стороны одной монеты, пришло и другое чувство. Дикое, неконтролируемое влечение. Потому что только он, этот холодный, жестокий психопат, видел её насквозь. Видел и не боялся. Он бросал ей вызов не на жизнь, а на душу. И часть её, та самая тёмная, изломанная часть, жаждала принять его. Доказать, что она сильнее. Сильнее его, сильнее своей жалости, сильнее всего. — Думай, — сказал он, отступая к двери. — У тебя время до завтра. Ты знаешь, где его найти. Он ушёл, оставив её одну в тренировочном зале с дорогой катаной на лавке и с фотографией улыбающегося официанта на планшете. Лэйн стояла, дрожа от ярости и отвращения к самой себе. Потому что даже сейчас, сквозь ненависть, она ловила себя на мысли: а что, если он прав? Что, если это единственный способ стать той, кем она хочет быть? Без сожалений. Без слабостей. Когда она спустилась в «Аквариум», её лицо было бледным, как мел. Хёнджин уже вернулся с патруля. Он увидел её и мгновенно всё понял. Не словами. По глазам. По тому, как она держалась — будто её только что выпороли. Джисон, игравший с Феликсом в какую-то дурацкую видеоигру, замолчал, увидев её. — Ой-ой-ой, — тихо прошептал он. — Кажется, босс перешёл от поэзии к жёсткой прозе. Лэйн прошла мимо всех, не говоря ни слова, и заперлась в своей комнате. Хёнджин не пошёл за ней. Он подошёл к Джисону. — Что он сделал? Джисон пожал плечами, но в его глазах была тревога. — Не знаю точно. Но… босс, когда он в таком состоянии… он не просто проверяет. Он ломает. Чтобы собрать заново. По своему образцу. Хёнджин медленно кивнул. Его лицо было каменным. Никакой истерики. Только холодная, смертельная решимость. — Понятно, — сказал он. И повернулся к Феликсу. — Веснушка, мне нужна вся информация по последнему заданию Лэйн. Всё, что у тебя есть. И локация. Сейчас. Феликс, напуганный его тоном, закивал и бросился к терминалу. Джисон наблюдал за Хёнджином, и в его взгляде впервые появилось нечто вроде уважения. — Ты понимаешь, что если влезешь, босс сломает тебя? Настоятельно, с хрустом. — Пусть попробует, — ровно ответил Хёнджин. — Но сначала он через меня переступит. А это, — он посмотрел на Джисона, — будет намного сложнее, чем кажется. Он был спокоен. Спокоен, как омут перед водоворотом. Он больше не просил и не уговаривал Лэйн. Он готовился действовать. Потому что если Чан перешёл черту, то и ему незачем больше держаться в рамках. Игра входила в финальную, кровавую стадию. И Хёнджин, наконец-то, перестал быть просто зрителем или страдающей стороной. Он стал игроком. Опасным, холодным и абсолютно готовым сжечь всё дотла, чтобы защитить то, что считал своим. Даже если «своё» уже почти перестало быть его.