Часть 23

Выбор без выбора Рассвет застал Лэйн на крыше пентхауса. Она не спала. Сидела на холодном бетоне, прислонившись к вентиляционной шахте, и смотрела, как город медленно просыпается в розовой дымке. Внутри неё бушевала тихая, холодная гражданская война. Две равные по силе, слепые стихии — ненависть и влечение. К одному и тому же человеку. Он не принёс ей чай. Он не произнёс ни одного нежного слова. Он дал ей катану и фотографию. Подарок и плеть в одном флаконе. И это было так чертовски… честно. В его извращённом понимании честности. Он не скрывал, чего хочет: не тела, не послушания — её души, вывернутой наизнанку и перекроенной под себя. И самое чудовищное — часть её, тёмная, изломанная уличным детством и годами убийств, откликалась на этот вызов. Видела в этом не пытку, а предложение. Стать больше, чем она есть. Стать равной ему. «Равной в чём? В умении убивать невинных?» — ядовито спрашивала другая часть, та, что до сих пор помнила тепло руки Хёнджина в тот далёкий день на рынке. Та, что помнила, как Феликс, ещё не оправившись от побоев, пытался взломать их ноутбук, чтобы доказать свою пользу. Это была слабость. Чан был прав. И она ненавидела его за эту правоту почти так же сильно, как ненавидела себя за то, что её эта «слабость» до сих пор цепляла. Дверь на крышу открылась беззвучно. Она не обернулась. Знакомые шаги, лёгкие, несмотря на рост. Хёнджин. Он остановился в метре от неё, прислонился к парапету, достал сигарету. Закурил. Молчание между ними было густым, тяжёлым, но не неловким. Они из тех, кто может молчать часами. — Красивый рассвет, — наконец сказал он, выпуская струйку дыма в холодный воздух. Голос ровный, без намёка на вчерашнее напряжение. — Прямо как в тот день в Намсане, помнишь? Когда мы ждали того политика-педофила. Ты тогда сказала, что небо перед рассветом похоже на синяк. — Помню, — тихо отозвалась Лэйн. — Он тогда так и не вышел на пробежку. Умер от «сердечного приступа» в лифте. — Экономно. Не пришлось пачкать оптику. — Хёнджин сделал ещё затяжку. — А сегодня… планы какие? Вопрос висел в воздухе. Не о погоде. О самом главном. Лэйн закрыла глаза. — Не знаю. — «Не знаю» — это худший из вариантов, Лисичка. В нашей профессии «не знаю» быстро превращается в «уже поздно». — А что ты предлагаешь? — она резко повернулась к нему. В её глазах горел тот самый стальной огонь, который видел Чан. Но теперь в нём была ещё и боль. — Убить его посреди его крепости? Или, может, просто пристрелить того парня самому, чтобы избавить меня от мук выбора? Хёнджин не моргнул, встретив её взгляд. — Я предлагаю думать головой, а не… другими частями тела, которые у тебя вдруг зашевелились при виде этого психопата. — Его слова были острыми, как лезвие, но произнесены совершенно спокойно. — Он играет с тобой. Как кот с мышкой. Дарит игрушки, а потом отрывает голову. И ты это знаешь. — Знаю, — прошипела она. — Я не идиотка, Хёнджин. Я знаю, что он монстр. Но он монстр, который предлагает силу. Настоящую. А не жизнь в вечном страхе, в заброшках, в бегстве. Что ты можешь предложить взамен? Ещё двадцать лет таких же рассветов на крышах, пока один из нас не ошибётся и не получит пулю в лоб? Она сказала это, чтобы ранить. И ей это удалось. Она увидела, как на долю секунды дрогнула маска на его лице, как сузились глаза. Но он не отступил. — Я могу предложить тебе не быть такой же сволочью, как он, — тихо сказал Хёнджин. Он бросил окурок и раздавил его каблуком. — Я могу предложить тебе остаться человеком. Хотя бы на ту крошечную часть, которая в тебе ещё осталась. Или она уже сгнила окончательно? Они смотрели друг на друга — два одиноких волка, загнанных в один угол. В её груди всё сжималось от боли. Она любила его. Эта мысль пронеслась ясной и безжалостной. Любила его молчаливую преданность, его чёрный юмор, который был щитом от всего мира, его спину, которую она всегда видела перед собой в засаде. Но эта любовь была частью старой жизни. Жизни выживания. Чан предлагал жизнь властвования. И разрыв между ними казался пропастью. — Может быть, человеком быть уже поздно, — прошептала она, отворачиваясь. — Может быть, мы с тобой ими никогда и не были. Хёнджин ничего не ответил. Он просто посмотрел на её профиль, на ветер, игравший с белой прядью, выбившейся из хвоста. Затем развернулся и ушёл. Без слов. Его уход был красноречивее любой истерики. *** Завтрак в «Аквариуме» проходил под аккомпанемент нервного щёлканья клавиш от Феликса. Хёнджин молча доедал яичницу, его лицо было непроницаемо. Лэйн пила кофе, уставившись в одну точку. Внезапно лифт издал вибрацию. Все, кроме Хёнджина, вздрогнули. Двери раздвинулись, и вышел Чан. Он был безупречен: тёмный костюм, белая рубашка без галстука. В руках — тонкий планшет. Он обвёл взглядом комнату, и его внимание на секунду прилипло к Лэйн. Не к её лицу, а к тому, как она сидит — собранно, как пружина. Уголки его губ дрогнули на миллиметр. Не улыбка. Признак удовлетворения. — Лэйн, — произнёс он. Голос низкий, без эмоций. — Готовься к выезду. Через час. Форма — гражданская, лёгкий арсенал. Он назвал её по оперативному имени. При всех. Это был знак. Он не скрывал, что она на задании. — Цель? — спросила она, и её голос не дрогнул. — Отработка нового маршрута. Проверка уязвимостей. — Он солгал так легко, что это даже не было ложью. Это была игра. Все в комнате знали, о каком «маршруте» речь. Все молчали. — Хёнджин, ты остаёшься. С Феликсом сверим логи завтрашней сделки. Хёнджин медленно поднял на него глаза. Взгляд был пустым, ледяным. — Как скажешь, босс. В этом «боссе» была тончайшая, как бритва, струйка яда. Чан её уловил. И проигнорировал. Муравей может сколько угодно злиться на сапог. Чан кивнул Минхо, который, как тень, появился за его спиной, и они ушли вверх, в кабинет. Как только лифт закрылся, Феликс выдохнул. — Чёрт… Он же… он же просто отправил её… — Заткнись, Феликс, — тихо, но очень чётко сказал Хёнджин. Он встал, убрал свою тарелку. Его движения были плавными, выверенными. — Ты слышал задание. Сверим логи. Начни выгружать данные по контейнерам из Пусанa. — Но… — Заткнись и работай. Ледяное спокойствие в голосе Хёнджина было страшнее крика. Феликс съёжился и бросился к компьютеру. Лэйн встала и направилась к своей комнате собираться. Проходя мимо Хёнджина, она почувствовала, как его рука на миг схватила её за запястье. Сильно, почти больно. Она остановилась. Он не смотрел на неё. Смотрел куда-то в стену. Губы его не шевелились, звук был едва слышным шепотом, предназначенным только для неё: — Если сделаешь этот выстрел, обратной дороги не будет. Ни ко мне. Ни к себе прежней. Помни об этом. Затем он отпустил её руку и ушёл к Феликсу, как будто ничего не произошло. Лэйн стояла, чувствуя жар от его пальцев на коже. Предупреждение. Последняя черта. Она закрыла глаза на секунду, потом резко дёрнула головой и пошла собирать вещи. *** Через час чёрный внедорожник с тонированными стёклами выехал из подземного гаража. За рулём — Минхо. На пассажирском — Чан. Лэйн сидела сзади. Она была одета в простые джинсы, кроссовки и ветровку. В ветровке, в специальном кармане у пояса, лежал пистолет с глушителем. Вес был привычным, успокаивающим. Никто не говорил. Минхо вёл машину с бесстрастной эффективностью. Чан просматривал что-то на планшете. Лэйн смотрела в окно на мелькающие улицы. Она знала, куда они едут. В тот самый парк «Сонъя». — Всё просто, — внезапно сказал Чан, не отрываясь от экрана. — Ты подойдёшь к нему как клиентка. Спросишь дорогу. Он ответит. Ты выстрелишь. В живот. Не сразу. Дашь ему понять, что происходит. Увидишь в его глазах осознание. Затем — второй. В голову. Чисто. Никаких следов на тебе. Уйдёшь пешком через восточный выход. Там будет машина. Он говорил, как о погоде. Лэйн молча кивнула, глядя на его профиль. Сильная линия челюсти, прямой нос, длинные ресницы, которые он никогда не опускал. Красивый. И абсолютно пустой внутри. В ней снова вспыхнула та самая гремучая смесь — желание разбить это каменное лицо в кровь и в то же время… желание прикоснуться к нему, чтобы понять, есть ли там хоть капля тепла. — Вопросы? — спросил он, наконец подняв на неё глаза. — Нет, — сказала она. — Хорошо. Они доехали до парка. Было ещё светло. Слишком светло для убийства. Но Чан знал график цели. Ким Тхэгу сегодня задерживался на дополнительном занятии. Выходить он будет уже в сумерках. — Гуляй, — приказал Чан. — Освойся. Прочувствуй место. Мы будем наблюдать. Лэйн вышла из машины. Воздух был прохладным, пахло опавшей листвой и далёким выхлопом. Она засунула руки в карманы и медленно пошла по аллее, отмечая камеры, тропинки, возможные укрытия. Работала автоматика, выученная до мозга костей. Но поверх этого холодного расчёта плавало что-то другое — тяжёлое, тошнотворное. Она вышла к пруду. Там, на скамейке, сидела молодая мать с коляской и кормила уток. Ребёнок что-то лепетал. Простая, мирная сцена. Мир, в котором не было места ни ей, ни Чанам, ни Хёнджинам. Мир, который она должна была осквернить сегодня вечером, чтобы доказать свою принадлежность к миру теней. «Невинные страдают каждый день. Сегодня — его очередь». Его слова вертелись в голове, как заезженная пластинка. Оправдание палача. И самое страшное — в нём была своя чудовищная правда. Она провела в парке больше часа. Когда начало смеркаться, она получила на свой второй телефон сообщение без номера: «Он выходит. Занимай позицию у фонтана». Сердце ёкнуло, застучало чаще. Не от страха. От предвкушения. От ужаса перед этим предвкушением. Она пошла к указанному месту. Небольшой круглый фонтан, сейчас уже не работающий. Хороший обзор. Уединённо. Идеально. И вот он появился. Ким Тхэгу. В том же потрёпанном рюкзаке, в простой куртке. Он шёл, слегка ссутулившись, уставший после долгого дня. На лице — лёгкая улыбка. Может, думал о чём-то хорошем. О завтрашнем уроке. О том, что маме сегодня стало лучше. Лэйн вынула руку из кармана. В пальцах — уже не телефон для прикрытия, а холодная рукоять пистолета. Она сделала шаг навстречу. «Спроси дорогу. Сделай всё как надо». Они должны были встретиться у скамейки слева от фонтана. Он уже почти поравнялся с ней. И в этот момент с другой стороны аллеи раздался громкий, истеричный женский крик: — Помогите! Караул! Он отобрал сумку! Всё произошло за секунды. Из кустов выскочил подросток в капюшоне и с какой-то яркой сумочкой в руках. Он нёсся прямо на Ким Тхэгу. Тот, на мгновение растерявшись, инстинктивно выставил руки, пытаясь остановить бегущего. Они столкнулись. Подросток отшатнулся, сумка выпала. Он дико оглянулся, увидел Лэйн, замершую в десяти шагах, его взгляд упал на её руку, ещё спрятанную в кармане, но уже принявшую характерную, готовую к выстрелу позу. Глаза подростка расширились от паники. Он не был профессионалом. Просто воришка. Но даже он почуял смерть. — Охренеть! — выдохнул он и рванул прочь, бросив сумку. Ким Тхэгу, потирая плечо, повернулся к Лэйн. Его взгляд был растерянным, добрым. — Вы… вы видели? Что за… А вы не пострадали? Лэйн стояла, не двигаясь. Её палец лежал на спусковом крючке. Пистолет был направлен прямо на него, сквозь ткань ветровки. Расстояние — три метра. Идеально. Никаких свидетелей, кроме кричащей где-то вдалеке женщины. Она смотрела ему в глаза. Карие, тёплые, полные искреннего беспокойства за неё, незнакомку. В них не было ни капли того расчёта, холода или одержимости, которые она видела в глазах Чана или даже в зеркале. Только простая человеческая доброта. Слабость. «Слабость должна умирать». Палец на спуске дрогнул. И в этот момент где-то за спиной у неё, со стороны дороги, резко, на несколько долгих секунд, взвыла сирена. Пожарная, полицейская — неважно. Звук был пронзительным, нарушающим тишину парка, разрывающим плёнку её концентрации. Ким Тхэгу вздрогнул, обернулся на звук. — Что ещё за… Надо бы вызвать полицию, наверное, из-за того вора… Он потянулся за телефоном. Это был момент. Последний момент. Сейчас или никогда. Лэйн глубоко вдохнула. Воздух обжёг лёгкие. Она резко развернулась и быстрым шагом пошла прочь, вглубь парка, в сторону, противоположную от назначенного места встречи с машиной Чана. — Эй! Девушка! Вы в порядке? — крикнул ей вслед Ким Тхэгу. Она не обернулась. Она шла, почти бежала, судорожно засунув пистолет глубже в карман. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Не от страха. От освобождения. И от леденящего ужаса перед тем, что её ждёт теперь. Она не сделала выстрел. Она выбрала слабость. И впервые за много лет эта слабость пахла не позором, а чем-то другим. Чем-то похожим на остатки её собственной, почти забытой души. На краю парка, в тени высоких деревьев, её ждал не внедорожник Чана. Там, прислонившись к чёрному, неброскому седану, курил Хёнджин. Увидев её, он бросил недокуренную сигарету и открыл заднюю дверь. — Садись. Быстро. Никаких вопросов. Никаких «я же говорил». Просто действие. Лэйн замерла. — Как ты… Откуда ты знал? — Потому что я тебя знаю, — коротко бросил он. — И потому что Феликс взломал городскую систему оповещения на пять минут. Сирена — это был наш подарок. Садись, чёрт возьми. Он уже знает, что ты не пришла к его машине. Она села в машину. Хёнджин рванул с места, сливаясь с вечерним потоком. — Он убьёт тебя за это, — тихо сказала она, глядя в боковое стекло. — Пусть попробует, — ответил Хёнджин. В его голосе не было бравады. Была простая, железная уверенность. — Но сначала нам нужно исчезнуть. Надолго. — Феликс… — Уже в безопасном месте. Со всем, что смог унести. Мы не вернёмся в тот пентхаус, Лэйн. Игра закончилась. Он был прав. Она сделала свой выбор. Не между Чаном и Хёнджином. А между собой прежней и собой… какой-то другой. Она не знала, кто эта другая. Но она не стала убийцей невинного сегодня. И этот маленький, жалкий росток человечности, который она вдруг ощутила в своей окаменевшей груди, стоил того, чтобы за него бороться. Даже если эта борьба означала войну с самым опасным человеком, которого она когда-либо встречала. И даже если часть её всё ещё оборачивалась назад, туда, где в чёрном внедорожнике её, наверное, ждал взгляд, полный ледяного, беспощадного разочарования. Машина нырнула в подземный тоннель, оставляя позади освещённый вечерний город и всё, что в нём осталось. Впереди была только тьма и неопределённость. Но они были вместе. Пока что — этого было достаточно.