Тройка.

Тишина в лифте, спускающемся в Гнездо, была такой плотной, что казалось, её можно резать ножом. Как только двери закрылись, отсекая светлый и теплый этаж «Троянцев», Рико сорвал с головы рождественский колпак. Его пальцы судорожно сжались на красной ткани, разрывая её по швам. Он не произнес ни слова, пока они шли по темным коридорам «Эвермора». Но каждый Ворон чувствовал исходящую от него ярость — холодную, как лед, и острую, как бритва. Когда они достигли центрального зала, Рико наконец остановился. Он медленно обернулся к команде. Его лицо было спокойным, но глаза горели безумием. — Вы думали, это была прогулка? — тихо спросил он. — Вы думали, что можете стоять там, пускать слюни на их дешевые гирлянды и забыть, кто вы такие? Он швырнул разорванный колпак под ноги Жану. — Вы — ничто. Вы — тени. И сегодня вы позволили себе поверить, что вы люди. Рико подошел к Жану вплотную. Его голос опустился до шепота: — тройка, ты сегодня слишком много смотрел на Нокса. Ты думаешь, он спасет тебя? Думаешь, его солнечный свет выжжет клеймо на твоем лице? Жан замер, не смея дышать. Он чувствовал под джерси то самое приглашение, которое обжигало кожу. — В зал. Прямо сейчас, — скомандовал Рико. — Полная экипировка. Мы будем тренироваться, пока у вас из глаз не потечет оранжевый цвет этого чертового пунша. *** Тренировка длилась пять часов. Это была не игра — это была экзекуция. Рико гонял их до кровавого пота, целясь мячом не в ворота, а в незащищенные участки тела игроков. Жан принимал на себя больше всех. Каждый раз, когда он падал, Рико напоминал ему о «доброте» Джереми. К трем часам ночи, когда остальные Вороны, шатаясь, разошлись по комнатам, Рико приказал Жану остаться. — Раздевайся, — бросил Рико, стоя в центре корта. Жан подчинился, его пальцы дрожали. Когда джерси упала на пол, на свет божий явилось то самое оранжевое приглашение. Оно было смятым и влажным от пота. Рико медленно поднял его двумя пальцами, словно это была дохлая крыса. — Вот оно что. Наша тройка хранит сувениры. Рико достал зажигалку (он часто носил её с собой, чтобы «напоминать» игрокам об осторожности). Он поджег край яркой бумаги. Жан смотрел, как огонь пожирает снеговика в шлеме, как чернеют слова Джереми. Пепел опадал на чистый пол корта. — В Гнезде нет Рождества, Жан, — сказал Рико, наблюдая, как догорает последний уголок. — Здесь есть только я. Если я еще раз увижу, что ты принимаешь что-то от «Троянцев» или смотришь на Лисов без желания их уничтожить... я заставлю Нокса пожалеть о том, что он вообще умеет улыбаться. Рико ударил Жана по лицу — не сильно, но унизительно, наотмашь. — Убери этот мусор. И помни: завтра ты выйдешь на поле и докажешь, что ты принадлежишь мне. Каждая твоя кость. Каждая мысль. Когда Рико ушел, Жан остался один в огромном, холодном зале. Он опустился на колени и начал собирать пепел руками. В его голове всё еще звучал смех Нила и тихий голос Джереми: «Я приеду. Где бы ты ни был». Жан сжал кулаки. Рико сжег бумагу, но он не знал, что Джереми написал свой номер не только на приглашении. Жан запомнил его. Каждую цифру. В ту ночь, засыпая от боли в медкабинете, Жан впервые за долгое время подумал, что, возможно, свет Нокса действительно сильнее тьмы Морияма. И это было самым опасным последствием этой вечеринки.