Голова шестая

Вернувшись после ночи домой, Алисия первым делом решила привести себя в порядок. Она разожгла огонь, поставила воду греться. Когда пар начал клубиться над медным тазом, она медленно смыла с себя следы прошедшей ночи — кровь, пепел, запах чужого дома. Горячая вода жгла кожу, но приносила странное очищение. Она аккуратно сняла повязку с предплечья, обработала рану и наложила новую, плотную перевязку. Движения были точными, почти механическими. Тело ныло. Но разум оставался холодным. Закончив, она легла, даже не раздеваясь полностью, и позволила себе провалиться в тяжёлый, без сновидений сон. Проснулась она только к полудню. Солнце уже стояло высоко. Город жил. А время — неумолимо шло вперёд. Прошлая ночь оказалась для Алисии переполненной событиями. Страх, кровь, откровения — всё смешалось в один вязкий, тяжёлый ком. Но вместе с напряжением и усталостью ночь принесла и пользу. Во-первых, её путь мести наконец сдвинулся с мёртвой точки. Это ощущение было почти опьяняющим. Годы тумана вдруг начали складываться в чёткие линии. Во-вторых, у неё появились зацепки. Настоящие. Имя. Должность. Связи. И даже подобие плана. Через двое суток она намеревалась нанести визит «грешному богослужителю». Но самым тревожным открытием стал новый заказ Палача. Во время ночной вылазки Алисия узнала, что уже назначена следующая жертва — городской прокурор. Убийство должно было состояться завтра ночью. И вот здесь всё становилось зыбким. Заказчик мёртв. Фринклин устранён. А весть о его гибели разлетелась по городу быстрее утреннего колокольного звона. Исполнит ли Палач заказ, если посредник уже убит? Или сочтёт сделку аннулированной? Алисия долго ломала голову — стоит ли попытаться найти прокурора, предупредить его или хотя бы понаблюдать за домом? Но здравый расчёт взял верх. Связываться с Палачом сейчас — значит раскрыться раньше времени. А она была ещё не готова. Её план мести заключался не в прямом столкновении. Она хотела иного. Заставить знаменитого убийцу бояться. Заставить его почувствовать себя добычей. Чтобы однажды он проснулся ночью и впервые ощутил на собственной коже липкий холод охоты. Чтобы понял, каково это — знать, что где-то рядом затаился хищник, и ты не видишь его, но чувствуешь дыхание за спиной. И смерть заказчика, убитого буквально в ту же ночь, когда он оформил новый приговор, должна была посеять в Палаче сомнение. Кто-то вмешался. Кто-то играет по его правилам. И кто-то уже рядом.

***

Тем временем город жил своей обычной жизнью. Новость о смерти верховного судьи разнеслась молниеносно. Едва тело Эндрю Фринклина начало остывать, а последние поленья в камине превратились в пепел, как слухи уже заполнили трактиры, лавки и гостиные. Полиция и сыщики быстро поняли — это не почерк Палача. Тело судьи не было выставлено напоказ. Дом не был превращён в жуткую композицию, как это бывало раньше. Не было ни символов, ни устрашающих деталей. Просто разрезанное горло. Чисто. Быстро. Почти буднично. Людей особенно поразило то, что Фринклин был убит в собственном кабинете. В доме, полном слуг. Ни один замок не был взломан. Ни одно окно не разбито. И, по словам прислуги, ночью никто не слышал крика. Убийство кинжалом — тихое, но всё же не бесшумное. Это делало произошедшее ещё более пугающим. По городу поползли слухи. Говорили о новом убийце. О сопернике. Некоторые даже шептали, что у Палача появился ученик.

***

Об этом Алисия прочла в обеденной газете. Она сидела в своей мастерской, сквозь мутное стекло пробивался холодный дневной свет. На столе остывал чай, источая тонкий аромат трав. Она медленно перелистывала страницы. С каждой строчкой на её губах появлялась едва заметная улыбка. Страх людей ощущался почти физически. Город дрожал. И мысль о том, что её считают учеником Палача, заставила девушку тихо рассмеяться. Ученик. Если бы они только знали. Остальную часть суток Алисия провела, как обычно, за работой. Мастерская встретила её привычным запахом масла, нагретого металла и лёгкой ржавчины. Сквозь узкие окна пробивался тусклый дневной свет, ложась полосами на стол, заваленный шестерёнками, винтами и раскрытыми корпусами часов. На стенах ровно, почти торжественно, висели десятки циферблатов — одни спешили, другие отставали, третьи молчали в ожидании её рук. Она принимала заказы сдержанно и спокойно. Пожилой торговец жаловался на остановившийся маятник. Молодая женщина принесла карманные часы покойного отца — «они перестали идти в день его похорон». Алисия кивала, слушала, задавала короткие уточняющие вопросы. Её голос был мягким, почти бесцветным. Никто не замечал, как внимательны её глаза. Пальцы двигались уверенно: разобрать корпус, очистить ось, заменить изношенную пружину, нанести тончайший слой масла. Каждый щелчок механизма отзывался внутри неё ровным спокойствием. В большом механизме часовни она проверила натяжение цепей и тяжёлые гири, подрегулировала маятник. Там, среди шестерён высотой с ладонь, она чувствовала себя почти дома. Одиночество сопровождало её повсюду. Лишь чёрный кот, лениво растянувшийся на подоконнике, изредка поднимал жёлтые глаза и тихо мяукал, будто напоминая, что в этом мире у неё всё же есть живое существо, не задающее лишних вопросов. И над всем этим — бесконечное тиканье. Ровное. Спокойное. Неумолимое.

***

План сам себя не осуществит. Прошло пять дней после той роковой ночи. Пять дней, за которые Алисия успела залечить раны — и физические, и куда более глубокие. Синяки сошли, порезы затянулись, движения вновь стали уверенными. Но главное — исчезла дрожь в пальцах. Теперь её руки были спокойны. Вечером, когда осенний город утонул в ранней темноте, она накинула тёмный плащ и направилась к Собор Святого Михаила — главному кафедральному храму города. Осень стояла сырая. Лёгкий туман стелился по мостовой, фонари размывались в нём золотистыми ореолами. Колокольня собора чернела на фоне свинцового неба, словно каменный страж. Она пришла не ночью — ночью священника было бы не застать. Её расчёт был тоньше. После вечерней мессы люди иногда оставались для исповеди. Для личной беседы. Для тихих признаний в грехах. Именно такую аудиенцию собиралась получить Алисия. Она вошла внутрь за пятнадцать минут до окончания службы. Тяжёлая дверь глухо закрылась за её спиной, отрезая уличный шум. Внутри пахло воском, ладаном и старым камнем. Полумрак храма был живым — пламя свечей дрожало, отбрасывая длинные искажённые тени. Алисия скользнула вдоль стены и смешалась с прихожанами. Голову держала чуть опущенной, лицо скрывала тень капюшона. Орган стихал, молитва подходила к концу. Когда месса завершилась, люди начали расходиться. Их шаги гулко отдавались под сводами. Голоса постепенно стихли. В огромном пространстве собора остались лишь несколько человек, ожидающих исповеди. Алисия заранее укрылась за широкой колонной, холодной и шероховатой. Отсюда она видела вход в небольшой кабинет, куда по одному заходили прихожане. Она ждала. Каждая минута тянулась вязко. Свечи потрескивали. Где-то капала вода. И — снова это ощущение. Почти неуловимое. Будто в глубине пространства отсчитывалось время. Тик. Тик. Тик. Когда последний человек вышел, благодарно кивнув, Отец Себастьян Морель удалился в кабинет и закрыл дверь. Алисия досчитала до тридцати. И только потом двинулась. В этот раз она не пряталась. Дверь открылась без стука. Кабинет оказался больше похож на небольшую библиотеку: высокие стеллажи, массивный письменный стол, зелёная лампа, разложенные книги в светлых переплётах. Запах бумаги и ладана был плотным, почти удушающим. Отец Себастьян Морель был высоким мужчиной лет сорока пяти. Резкие скулы, выдающаяся лысина, густая тёмно-каряя борода. Его глаза расширились мгновенно — он узнал её. — Вы… — начал он. Он двинулся быстрее, чем она ожидала. Короткая, напряжённая схватка вспыхнула внезапно — перевёрнутый стул, глухой удар о стол, тяжёлое дыхание. Морель оказался сильнее, чем выглядел, и на мгновение ей пришлось отступить. Но преимущество всё же осталось за ней после двух выстрелов из пистолетов, в ногу свяшеника. Когда всё стихло, в кабинете воцарилась странная, глухая тишина. Только их дыхание нарушало её. — Я не имею отношения к Палачу, — хрипло повторял он. — Это безумие… вы ошиблись… Он говорил уверенно. Почти убедительно. Но слишком быстро. Слишком заученно. Алисия слушала. Не перебивала. Позволяла ему говорить, путаться, оправдываться. Она больше не действовала импульсивно — теперь она наблюдала. Сопоставляла. Давила не силой, а паузами. И постепенно маска дала трещину. Себастьян Морель признался — не напрямую, но достаточно ясно. Палач был не просто исполнителем заказов. Их связывали отношения, которые он называл «дружескими». Доверие. Общие цели. Она узнала имена других людей, связанных с ним. Должности. Сферы влияния. И главное — несколько дней назад Палач приходил к нему. Говорил о смерти Фринклина. Подозревал, что это не случайность. Предупреждал Мореля о возможной опасности. Значит, она задела его. Значит, он начал чувствовать угрозу. Эта мысль принесла ей холодное удовлетворение. Когда всё было сказано, Алисия на мгновение задержала взгляд на лице священника. В его глазах больше не было уверенности — только страх и непонимание. На этот раз она ничего не чувствовала. Ни злости. Ни сомнений. Лишь один выстрел в голову. Только… снова это тиканье. Тихое. Отдалённое. Она резко обернулась. В кабинете не было часов. Тик. Тик. Тик. Выходя из кабинета, она задержалась на пороге. Лампа освещала письменный стол, и среди аккуратно разложенных богословских трудов её взгляд зацепился за нечто чужеродное. Чёрная книга. Потрёпанный кожаный переплёт. Потемневшие края. Она выглядела старше всего, что находилось в комнате. Алисия подошла ближе. На обложке были вырезаны символы — руны, явно не имеющие отношения к христианской традиции. Линии переплетались, образуя странный узор, от которого неприятно холодело внутри. Она коснулась книги. И тиканье стало чуть громче. Это было, конечно, невозможно. Иллюзия. Игра разума. Но пальцы сжались крепче. Поддавшись внезапному импульсу — или предчувствию — Алисия убрала книгу под плащ. Уже выходя из собора, она невольно подняла взгляд на колокольню. Ветер усилился. Где-то в темноте заскрипели ставни. Ей показалось, что за ней наблюдают. Но когда она обернулась, за её спиной был лишь пустой, тёмный храм. И едва различимое, настойчивое: Тик. Тик. Тик.

***

Затем всё пошло гораздо быстрее. Минимум раз в неделю Алисия устраняла одного из людей, хоть как-то связанных с Палачом. Посредники, сборщики денег, курьеры, мелкие исполнители — каждый шаг приближал её к центру паутины. С каждой ночью она становилась ловче, точнее, холоднее. Ошибок становилось меньше. Сомнений — тоже. По городу всё чаще начали ходить слухи о «ученике Палача». Люди говорили шёпотом. В трактирах спорили. В газетах осторожно намекали. И вскоре у таинственного убийцы появилось имя. «Шакал». Когда Алисия впервые услышала это прозвище, она удивилась. Шакал? Нелепо. Почти смешно. В её представлении хищник должен быть молчаливым, терпеливым, точным — а не падальщиком из сказок. Но имя прижилось. И страх вместе с ним. По сути её быт почти не изменился. Днём она по-прежнему мастерила игрушки и чинила часы. Шестерёнки вращались, пружины натягивались, маятники отмеряли секунды. Работа оставалась якорем, не позволявшим утонуть в темноте. Недавно она решила сделать для себя небольшие карманные часы — чтобы во время ночных вылазок всегда знать точное время. Со временем они стали её талисманом. Над этим механизмом она действительно постаралась. Миниатюрный, почти ювелирный механизм в серебряной окантовке, с тонкой, но прочной цепочкой. Крышка была украшена едва заметной гравировкой — переплетением линий, напоминающих лабиринт. Часы выглядели скорее украшением, чем инструментом. Но внутри билось точное, безупречное сердце. Каждый раз, открывая их в темноте, она чувствовала спокойствие. Время подчинялось ей. Убийства стали обыденностью. Ночь. Новая цель. Выманивание жертвы из дома или трактира. Иногда — тихое проникновение в чужие комнаты. Чаще всего всё заканчивалось короткой схваткой. Алисия научилась двигаться быстро. Меткий выстрел из пистолета в упор. Резкий, точный удар кинжалом. Никакой суеты. Никакой паники. Потом — короткий разговор. Она задавала вопросы спокойно, почти равнодушно. Люди, оказавшись на грани смерти, становились удивительно разговорчивыми. Информация стекалась к ней по капле, складываясь в картину. После — чистый финал. В отличие от Палача, Алисия не превращала убийство в представление. Никаких символов. Никакой «живописи». Только результат. Иногда за ночь приходилось устранить двух, а то и трёх — если появлялись свидетели. Это уже не вызывало у неё дрожи. Последние месяцы её жизнь вращалась по замкнутому кругу: Работа. Шестерёнки. Запах масла. Ночь. Сон. Снова работа. Убийство. Работа. Интересно, что с появлением «Шакала» исчезли слухи о самой Алисии — девочке с часовни. Никто больше не перешёптывался о её происхождении. Никто не смотрел слишком долго. Город боялся другого имени. Это должно было радовать. Но радости она не чувствовала. Вообще почти ничего не чувствовала. Лишь ровное, безжалостное тиканье внутри.

***

За окном стояла зима. Снежинки медленно кружились в жёлтом свете уличных фонарей, исполняя свой бесконечный, замысловатый танец. Ночная улица была почти пуста — редкие окна светились тускло и сонно, а ветер лениво гнал по мостовой сухой снег. В эту ночь Алисия снова отправлялась на убийство. Она шла быстро, и снег мягко хрустел под её сапогами. Закутанная в чёрный плащ с глубоким капюшоном, девушка избегала света фонарей, двигаясь вдоль стен и теней. Каждый шаг был выверен — тише, быстрее, незаметнее. Дыхание вырывалось лёгким паром и растворялось в морозном воздухе. На этот раз её путь лежал в место, которое казалось ей особенно любопытным. Она и представить не могла, что у Палача могут быть связи в столь… извращённой среде. Около месяца назад, во время разговора с одной из своих жертв, она неожиданно узнала: у Палача есть «любимая». Не жена, не невеста — проститутка. И, по словам того человека, Палач даже хвастался тем, что эта женщина принадлежит ему. Имя её было Кристина Лангре. Рыжие волосы редкого, почти огненного оттенка. Вспыльчивый характер. Привычка смеяться слишком громко и смотреть слишком прямо. Работала она в известном борделе, которым управляла некая Анастасия — расчётливая и строгая бордель-маман, державшая своё заведение в железном порядке. Алисия долго не могла совместить эти образы. Палач — холодный, методичный, почти безликий — и женщина из борделя? Но спустя неделю размышлений мысль стала казаться логичной. Даже самый безжалостный убийца остаётся человеком. А у людей есть слабости. Если Палач действительно питает к этой женщине чувства… это можно использовать. И вот теперь, с куском льда вместо сердца, Алисия направлялась к борделю в этот поздний зимний час. Фасад здания уже виднелся впереди — тёплый свет в окнах, приглушённая музыка, редкие мужские силуэты у входа. Там царили тепло, вино и смех. Совсем иной мир. После появления «Шакала» Палач заметно стих. Новых убийств становилось всё меньше. Газеты теряли громкие заголовки. Город начинал гадать: исчез ли он, умер… или испугался? Эта мысль грела сильнее любого камина. Но Алисия знала — такие люди не исчезают бесследно. Если Палач молчит, значит, он наблюдает. И, возможно, уже чувствует, как вокруг него медленно сжимается кольцо. За последние месяцы охоты на его знакомых Алисия многому научилась. Она прекрасно понимала: выманить проститутку из-под бдительного ока бордель-маман будет не так просто. Поэтому она не действовала поспешно. Последние две недели Алисия наблюдала. Изучала. Запоминала. Она знала, во сколько гаснет свет в верхнем левом окне — комнате Кристины. Знала, какие клиенты уходят первыми, какие задерживаются до утра. Знала, что Кристина редко пользуется экипажем — чаще выходит сама, подышать ночным воздухом, особенно после шумных вечеров. Она не выманивала её. Она ждала. И вот теперь Алисия сидела в тени соседнего дома, на низком каменном выступе, почти сливаясь с темнотой. Снег медленно оседал на плечи её чёрного плаща. Фонари отбрасывали золотистые круги света на мостовую, а над входом лениво покачивалась вывеска. Изнутри доносились смех, звон бокалов, обрывки музыки. Тепло. Жизнь. Беззаботность. Алисия смотрела на вход не мигая. Карманные часы лежали в её ладони. Она открыла крышку, коротко взглянула на стрелки. Почти полночь. Именно в это время Кристина обычно выходила — проветриться или проводить щедрого клиента. Снег под её сапогами оставался нетронутым. Она уже выбрала точку, где сможет шагнуть вперёд одним точным движением — вне света фонаря, вне чужих глаз. Всё было просчитано. Дверь борделя распахнулась, выпуская клуб тёплого воздуха в морозную ночь. Ветер донёс запах духов, вина и чего-то сладкого. Сердце Алисии не ускорилось. Она не чувствовала ни злости, ни волнения. Только холодное ожидание. Дверь снова приоткрылась. На пороге показался силуэт женщины. Рыжие волосы вспыхнули в свете фонаря, словно языки пламени. Алисия медленно закрыла крышку часов. К счастью для Алисии, Кристина вышла одна. Похоже, она просто решила проветриться — выкурить сигарету, остудить разгорячённое вином и шумом тело. Морозный воздух обжигал лёгкие, но после душного зала казался спасением. Улица была пуста. Только снег, фонари и тишина. Алисия действовала быстро. Тенью скользнула со стороны стены, одним резким ударом выбила из женщины воздух. Кристина согнулась, судорожно пытаясь вдохнуть. Алисия плотно зажала ей рот ладонью, второй рукой перехватила за горло. — Тихо, — прошептала она почти ласково. Кристина дёргалась, царапалась, пыталась укусить. Но алкоголь замедлял движения, а страх путал их. Алисия чувствовала, как под пальцами бьётся пульс — быстрый, панический. Она оттащила её за соседнее здание — старый склад с заколоченными окнами. Здесь было темнее. Здесь снег лежал нетронутым. Толчок. Кристина упала в сугроб, захлебнувшись морозным воздухом. — Что тебе известно о Палаче? — прошептала Алисия, присев рядом. — И не вздумай кричать. — То же, что и всем… — прохрипела Кристина. — Скотина. Алисия достала кинжал. Лезвие тускло блеснуло в свете фонаря. — Конкретнее. Женщина увидела металл и побледнела. — Он… убийца. Искусный. И… у него появился ученик. Вот и всё. Клянусь. — И это всё? — Да! Алисия вглядывалась в её лицо. Кристина была не юной — морщины тонкой сеткой прорезали кожу, но волосы оставались густыми, огненно-рыжими. Сейчас они рассыпались по снегу, словно языки пламени. — А ты старая… — тихо произнесла Алисия, будто сама себе. — И довольно пухлая. Не понимаю, что он в тебе нашёл. В глазах Кристины вспыхнула ярость. — Ах ты… Договорить она не успела. Резкое движение — и лезвие полоснуло по горлу. Кровь вырвалась густой тёмной струёй, мгновенно окрасив снег в чёрно-красный. На морозе от раны поднимался пар. Кристина захрипела, попыталась схватиться за шею, но силы быстро покинули её. Через несколько секунд тело обмякло. И вдруг— — ААААААААА! Крик разорвал ночь. Алисия резко подняла голову. Из-за угла выбежала пожилая женщина — плотная, в тёмной накидке. Она замерла, увидев кровь. — Что ты сделала?! — голос её сорвался. Женщина подбежала, опустилась на колени рядом с телом и с силой оттолкнула Алисию. — Кристина… девочка моя… о, Господи… — её руки дрожали, когда она приподняла голову мёртвой женщины. — За что?.. За что?.. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь со снегом. Алисия отступила на шаг. — Кто вы? — Моё имя Анастасия… — всхлипнула она. — Я хозяйка борделя. Я её растила… ты чудовище… зачем ты это сделала? Она прижимала Кристину к себе, раскачиваясь вперёд-назад, словно баюкая ребёнка. — Девочка моя… я же говорила тебе не выходить одной… В её голосе не было фальши. Только горе. Алисия почувствовала, как в груди что-то сжалось. Свидетелей оставлять нельзя. Она медленно достала пистолет. Руки задрожали. Анастасия не смотрела на неё. Она гладила окровавленные рыжие волосы, шептала что-то бессвязное, обрывки молитв и детских ласковых слов. Губы Алисии задрожали. В ушах зашипело. К горлу подступил ком. Она обязана. Она не может оставить свидетеля. Она не имеет права быть слабой. Она должна отомстить. Но почему так больно? Выстрел. Грохот прозвучал оглушительно в морозной тишине. Анастасия замерла, затем медленно осела, всё ещё удерживая Кристину. Кровь тёмной струёй стекала по её седым волосам и на уже алый снег. Тишина. Только ветер. И далёкий звон бокалов из борделя, где никто ещё не понял, что произошло. Слёзы хлынули из глаз Алисии. Она не понимала — почему. Выстрел могли услышать. Нужно уходить. И она побежала, спотыкаясь, стирая рукавом слёзы. Снег летел из-под ног, холод жёг лицо. В ушах снова зазвучало тиканье. Громкое. Навязчивое. Сегодня, сама того не зная, она убила свою мать и первого человека, который был к ней добр (более или менее).