Часть 4

Я душу вам не открывал,

И без затей смеяться сладко.

Всю ночь о моде вспоминал,

Как будто это жизнь, украдка.

Но час настал — теперь в цене

Душою голой торговать.

Судачат все, и в каждом сне

Нараспашку — всё отдать.

Смешон ваш лик, смешны слова,

Все мысли — спутанный комок.

Старанья ваши — грязь, мертва.

Всё в мире этом — лишь намёк.

Не ваша мысль, не ваш полёт,

Не взгляд, спешащий в пустоту.

Он об кафель разбит, и вот

Оставил только наготу.

Всё незатейливо вокруг,

И страшен лишь один момент:

Что в мире, полном красок, звуков,

Я вижу гниль и серый след.

***

За прошедшие два года произошло довольно многое — не сразу заметное, но многое. Вопреки ожиданиям, та встреча не стала последней. Более того, со временем между ними словно сама собой выстроилась негласная договорённость, раз в сезон, всего один раз, они всё же виделись. Просто сидели за кружкой чего-нибудь горячего, будто этого было достаточно, чтобы не чувствовать себя окончательно застрявшими в собственной жизни. Долохов по-прежнему не понимал её вкусов. Пить чай, обжигающий до онемения языка, в разгар лета казалось ему чем-то сродни добровольному издевательству над собой. Каждый раз он косился с лёгким недоумением, иногда даже замечал, как она едва заметно вздрагивает от первого глотка, но не спрашивал. В конце концов, за это время он усвоил простую истину, что некоторые странности не требуют объяснений. Их просто принимают как часть человека. Таких было и у него полно. Гарри эти взгляды замечала — и каждый раз внутренне усмехалась. Было в этом что-то почти уютное. Постепенно они сблизились, сближение нельзя было назвать как у ищущие тепла людей. Скорее это было осторожное привыкание, каждый оставался на своей дистанции, не пытаясь сделать шаг ближе, чем позволял внутренний комфорт. Для Долохова эти встречи стали редкой отдушиной — коротким перерывом в череде однообразных дней. Он жил замкнуто, не обременяя себя семьёй, детьми или попытками «устроить личную жизнь». Брак его не интересовал, да и дело было далеко не в травмах или разочаровании, попросту не видя в этом необходимости. Гарри это удивляло. Не сам факт одиночества — слишком хорошо понимала, что одиночество бывает разным, — а спокойствие, с которым он его принимал. Тетрадь же так и не забрали. Несмотря на то что переписка продолжалась, вопрос о возвращении возникал лишь изредка и неизменно заканчивался одинаково, уклончивой фразой и лёгкой улыбкой. «Когда скажу — тогда и отдашь». Поэтому тетрадь так и осталась под подушкой, предметом напоминанием о том, что где-то за пределами школы и дома существует ещё один кусочек реальности. С Томом всё было иначе. Намного сложнее, острее, болезненнее. Он не стремился сглаживать углы или казаться мягче — да и сама Гарри не делала шагов навстречу. Их общение строилось на уколах, сарказме и тонкой игре в превосходство. Они поддевали друг друга при любой возможности. Это походило уже на привычку. За шесть лет ни один из них так и не заговорил о личном. И дело было не в том, что темы для разговоров отсутствовали — наоборот, их было слишком много. Просто ни один не был готов открыть что-то личное, говорить. Это трудно было назвать дружбой. Скорее — вынужденным сосуществованием двух существ, запертых в одном пространстве. Не союзники и не враги, а нечто промежуточное, лишённое чёткого определения. Подобно Жнецу и Дьяволу. Если уж говорить о взаимоотношениях, стоило бы упомянуть и семью — для полноты картины. И, как ни странно, именно там всё было относительно стабильно. С раннего детства Гарри отличалась отсутствием истерик. Память взрослого человека и более глубокое, чем положено ребёнку, восприятие мира делали своё дело. Она редко требовала внимания, редко жаловалась и почти всегда держалась особняком. Петунью это пугало. Чертовски пугало. Пугал чёртов ребенок. Но даже это не мешало Петунье повесить на нее все обязанности по дому. Уборка, готовка. Оплата за проживание, как говорила тётя. Гарри ненавидя уборку, считала для себя это сродни пыткой, но молчала. В доме постоянно ощущалась настороженность, будто ещё минута и произойдёт что-то ужасное. Ни любви, ни заботы. Петунья Дурсль отчаянно хотела быть нормальной. Эта потребность доходила до болезненности, до скрежета зубов. И со временем Гарри это поняла. Лет в восемь, забравшись на чердак в поисках хоть какого-то развлечения, она наткнулась на старый сундук с книгами. Судя по всему, они были перевезены ещё из родительского дома. От скуки Гарри брала что-то в чулан почитать. Пока однажды между страницами не нашлась фотография. На снимке была рыжеволосая девушка — красивая, очень милая — и рядом с ней подросток в слишком большой для него одежде. Явно с чужого плеча. Подпись говорила, что обоим по тринадцать. Лицо мальчика показалось знакомым. Никаких упоминаний имени второго на изображении. Черныш? Это ведь он? Смутно сознание подсказывало, что да, именно он. Это прозвище всплыло само собой — так она когда-то окрестила черноволосого мужчину, рыдавшего над телом Лили. Душераздирающая картина была первой что она увидела как только открыла глаза в этом мире. Черты его лица память не удержала, но ощущение утраты — да. Тогда же появилось и решение: если представится возможность, найти его в магическом мире. Перелистывая книгу дальше, Гарри наткнулась на конверт. Письмо было адресовано Петунье Эванс и подписано директором Хогвартса — Альбусом Дамблдором. Вежливо и мягко там объяснялось, что принять девочку в школу невозможно. Картина сложилась сама собой. Вынужденное наблюдение за сестрой, обладающей тем, чего у неё самой никогда не будет, породило ненависть — не столько к Лили, сколько к самой магии. Это выглядело как защитная реакция, способ не чувствовать собственную неполноценность. О Лили в доме упомянули лишь раз. История об автокатастрофе звучала единожды. Тогда же Гарри услышала и другое, что родители были пьяницами, а её саму приняли исключительно из жалости. Благодарности это не вызвало. Было всё равно. Прекрасно осознавая что все это ложь, и тетя просто боится. Зато многое в поведении Петуньи стало понятнее. Письмо Гарри оставила на месте, а фотографию забрала. Возможно, однажды она пригодится. Когда придёт время искать черныша. Вот и сейчас Гарри сидела на узкой кровати, вглядываясь в старый снимок. Было странно осознавать, что эта улыбающаяся рыжеволосая девушка — её мать. В сознании образ Лили никак не вязался с понятием «мама». Гарри чувствовала себя старше её — груз прожитых лет и чужой памяти не давал возможности увидеть в тринадцатилетнем подростке на фото родительницу. Для неё это была просто Лили Эванс, девочка, чью судьбу ей еще предстояло расшифровать. В дверь каморки резко и требовательно застучали. — Выходи, несносная девчонка! Живо! — голос Петуньи просочился сквозь щели вместе с пылью. Гарри привычным жестом спрятала фотографию между страниц тетради Долохова и задвинула её в самый дальний угол под подушкой. Она знала: никто из Дурслей не рискнет зайти в её обитель. Для них этот чулан был рассадником «ненормальности». Сверху раздался грохот. Дадли, подражая походке тяжеловеса, сбегал по лестнице, намеренно прыгая на каждой ступеньке прямо над головой Гарри. Пыль посыпалась с потолка ей на лицо. Гарри прикрыла глаза, тяжело вздыхая. «Ну что за несносный мальчишка...» — пронеслось в голове. Дадли рос в коконе из обожания и вседозволенности. Вернон и Петунья, стремясь сделать его «идеальным», на деле взрастили деспота в матросском костюмчике. За воспитание Гарри поставила бы им низший балл. В реальном мире, за пределами этого стерильного пригорода, такая манера общения быстро привела бы Дадли к краху, но сейчас это была не её проблема. Когда топот кузена стих на кухне, Гарри вышла из каморки. — Дожаривай бекон, — бросила Петунья, одарив племянницу ледяным взглядом, который тут же превратился в патоку, стоило ей повернуться к сыну. — Садись, мой крошка, кушай. — Да, тетя Петунья, — отозвалась Гарри. Она подошла к плите, ловко управляясь со сковородой и попутно включая чайник. Только сейчас она заметила, что гостиная буквально исчезла под горой коробок в яркой обертке. Точно. Сегодня двадцать второе июня — день рождения Дадли. Тот самый день, когда аппетиты кузена достигали апогея. — Тридцать шесть? — внезапно закричал Дадли, и Гарри почувствовала, как воздух в комнате натянулся от его ярости. — А в прошлом году было тридцать семь! Он наморщил лоб, готовясь извергнуть ультразвуковой рев. Вернон Дурсль, чей затылок уже начал багроветь, поспешил вмешаться: — Да, сынок, но в этот раз подарки гораздо больше и дороже... — А мне плевать, что они больше! — перебил Дадли, едва не топнув ногой. — Ему бы не помешала хорошая порка, — вкрадчивый голос Реддла, наблюдавшего за сценой из-за её спины, прозвучал с явным отвращением. — В приюте за такое поведение его бы быстро научили ценить то, что дают. Гарри была с ним согласна. Иногда ребенку действительно нужен не новый велосипед, а старый добрый ремень. Она мельком подумала, не так ли Том научился своей сдержанности — через жесткие дисциплинарные меры миссис Коул? — Тише, тише, лапочка! — Петунья засуетилась, пытаясь предотвратить катастрофу. — Давай сделаем так: мы сейчас поедем в торговый центр и купим тебе еще два... нет, три подарка на твой вкус. Хорошо? Дадли на секунду замер, обдумывая предложение. Гневная тирада застряла у него в горле. Такой расклад его устраивал. Гарри молча расставляла тарелки, надеясь лишь на одно: что её, как обычно, оставят дома под присмотром безумной миссис Фигг, пахнущей жареной капустой. Или, если повезет, совсем одну. Планы Гарри на тихий день в одиночестве рухнули, когда выяснилось, что миссис Фигг сломала ногу. Вселенская паранойя Петуньи Дурсль забила в набат: оставить племянницу одну дома было для неё сродни детонации бомбы. Перед тем как сесть в машину, Вернон отвел Гарри в сторону. Его лицо перекосилось от злобы. — Предупреждаю, девчонка: если сегодня произойдет хоть что-то... хоть какое-то из твоих чудачеств, ты до Рождества просидишь в чулане без еды. Ты меня поняла? — Гарри лишь спокойно кивнула, глядя дяде прямо в глаза. — Конечно, дядя Вернон. Я буду вести себя крайне прилично. — Всю дорогу до зоопарка она молча пялилась в окно, игнорируя вопли Дадли и его дружка Пирса Полкисса. В голове шел куда более содержательный диалог с Реддлом о природе человеческой глупости и об ограниченности маглов. В самом зоопарке Гарри старалась держаться поодаль, на комфортной дистанции. Пока Дадли, Пирс и еще какой-то мальчишка бегали от вольера к вольеру, она остановилась у огромного стекла террариума. За ним, свернувшись в массивные кольца, неподвижно дремала рептилия. — Ого, какая большая, — невольно прошептала Гарри, опершись на перила. — Не повезло тебе попасться людям. Должно быть, смертельно скучно сидеть здесь целый день. И клетка маловата для такой, как ты... Гарри искренне не понимала смысла зоопарков. Люди платили деньги, чтобы пялиться на живых существ, будто у них не было картинок в книгах. Животные — не игрушки, у них должна быть своя жизнь, охота, воля. Внезапно змея шевельнулась. Она медленно подняла голову, и её немигающие желтые глаза встретились с глазами Гарри. — Люди — глупые сущ-щества... — раздалось отчетливое, вибрирующее шипение. Гарри отпрянула, едва не задев перила. Какого черта? Она во все глаза уставилась на рептилию, а затем, повинуясь порыву, указала пальцем на себя и беззвучно спросила. — Ты это мне?— Том, до этого безучастно наблюдавший за толпой, мгновенно вскинулся. Его фигура рядом с Гарри словно наэлектризовалась. — Ты понимаешь парселтанг? — Парси-чего?.. — Гарри недоверчиво обернулась к нему. — О чем ты? Я просто... я не знаю. Она что, заговорила со мной? — Парселтанг — это язык змей, — голос Реддла стал сухим и острым, как лезвие. — Ты — змееуст. Это редчайший дар. Откуда он у тебя? — Какой к черту змееуст? Я не учила никаких языков, точнее учила, но не этот точно. — Гарри чувствовала, как внутри нарастает холод. Том нахмурился, его взгляд стал изучающим. Он знал, — парселтанг, это была его гордость, наследие Слизерина. Неужели его присутствие в её сознании так сильно повлияло на неё? Или это свойство самой её души? — Попробуй заговорить с ней снова, — приказал он. — Не думай о словах. Просто представь, что ты — это она. Гарри снова повернулась к стеклу. — А ты... ты откуда? — спросила она, и к её собственному удивлению, из её горла вырвался свистящий, горловой звук. «Боа констриктор, Бразилия», — прочитала Гарри. — Наверное, там было куда лучше, чем здесь? — Боа констриктор снова махнул хвостом в сторону таблички, и Гарри прочитала. «Данная змея родилась и выросла в зоопарке». — Ясно. Значит, ты даже не видела своей родины... — Ни разу... — прошипела змея. — Дадли! Иди сюда! Посмотри, что делает эта тварь! — Пирс, заметивший шевеление рептилии заорал. Дадли, который до этого скучал, примчался так быстро, как только позволяли его жировые складки. Он с разбегу толкнул Гарри в бок, да так сильно, что она отлетела на бетонный пол, больно ударившись локтем. Пирс Полкисс, его дружок, загоготал рядом. Дадли прилип носом к стеклу, едва не раздавив его своей тушей. — Ну же, делай что-нибудь! — он начал колотить кулаками по прозрачной перегородке. Гарри сидела на полу, потирая ушибленный локоть. В глазах потемнело от ярости. Том, стоявший за её спиной, буквально пылал холодным гневом. Его фигура казалась выше и четче, чем обычно. — Ты позволишь этому куску мяса так с собой обращаться? — прошипел Реддл ей в самое ухо. — Посмотри на него. Он заслужил клетку больше, чем она. Убери стекло. Сейчас же. Гарри неосознанно подчинилась его воле, сознание заволокло туманом. Накопившейся раздражение дало себе знать, и хмуро смотря на стекло. Секунда — и стекло просто исчезло. Дадли, всем весом навалившийся на витрину, не встретил сопротивления. Издав испуганный вопль, он кувыркнулся вперед, прямо в бассейн террариума. Змея, мгновенно воспользовавшись шансом, соскользнула с камней. Она проползла прямо мимо застывшей от ужаса Гарри, и в тишине террариума раздалось отчетливое. — Браз-зилия... я иду... С-спасибо, амиго. — Всегда пожалуйста, — прошептала Гарри, наблюдая, как рептилия направляется к выходу, заставляя людей с криками разбегаться в стороны. Но настоящий триумф был впереди. Стекло, столь же внезапно, как и исчезло, материализовалось на своем месте. Дадли оказался заперт внутри террариума. Петунья зашлась в истошном крике, прижимая руки к лицу, когда увидела своего «малыша» по ту сторону толстого стекла, мокрого и размазывающего слезы по лицу. Вернон Дурсль выглядел так, будто его сейчас хватит удар. Гарри медленно поднялась на ноги. Внутри неё звенело торжество, смешанное с холодным расчетом Реддла. Но стоило ей поймать на себе яростный взгляд дяди, как она поняла, что дома за этот поступок не ждёт ничего хорошего. — Это сделала ты! — взревел Вернон, хватая её за плечо так, что пальцы впились в кожу. — Ты что-то сделала! — Я просто стояла рядом, дядя Вернон, — спокойно ответила она, хотя сердце колотилось в горле. — Стекло просто исчезло. Как по волшебству! От слова «волшебство» Дурсля буквально передернуло. Пирс Полкисс, который стоял рядом, сдавленно пискнул: — Она... она разговаривала с ней! Я видел! Она шипела на неё! Дядя Вернон дождался, пока за Пирсом придет его мать, и только потом повернулся к Гарри, которую до этого старался не замечать. Он был так разъярен, что даже говорил с трудом. — Иди в чулан, и никакой тебе еды! — Это все, что ему удалось произнести, прежде чем он упал в кресло и прибежавшая тетя Петунья дала ему большую порцию пива.

***

С того злополучного дня пролетел почти месяц. Стоило Гарри переступить порог кухни, как в нос ударил едкий, тошнотворный запах мокрой шерсти и химии. Она невольно поморщилась, переводя хмурый взгляд на тетю. — Что это? — Твоя новая школьная форма, — отчеканила Петунья, даже не повернув головы. Кончиками щипцов она брезгливо приподняла из таза серую, бесформенную субстанцию, которую с трудом можно было назвать одеждой. Гарри внутренне усмехнулась. С тем, что обноски Дадли, замоченные в серой краске, можно называть «новыми», поспорил бы любой здравомыслящий человек. Впрочем, она знала: эта ветошь ей не пригодится. Это лето было последним. Совсем скоро ей не придется торчать в этом доме круглый год. Свободное плавание было уже на горизонте. Из их общих с Томом размышлений она знала: магическое образование — вещь обязательная. Необразованный маг — это стихийное бедствие, опасность для обоих миров. У Дурслей просто не будет выбора магия в ней жила, пульсировала, и Хогвартс заберет своё, хочет того Петунья или нет. — Боюсь, меня выпрут из школы в первый же день, если от меня будет разить за милю этой... эссенцией, — заметила Гарри, прислонившись к косяку. Лицо Петуньи исказилось от раздражения. — Не паясничай! Завари мне кофе. Боже, с самого утра столько работы, и хоть бы кто помог... — От бессмысленности сущего ёбнуло и расплющило, — пронеслось на русском, остро и едко. Видимо, старая привычка сознания реагировать на абсурд матерным резюме никуда не делась. — Что ты там бормочешь себе под нос? — подозрительно прищурилась тетя. — Ничего, — Гарри вежливо, почти свято улыбнулась, подходя к плите. — Просто думаю о том, как мне повезло с гардеробом. — Поттер! Почту принеси! — рявкнул из гостиной дядя Вернон, не отрываясь от газеты. Гарри, круто развернувшись, направилась в коридор. У входной двери, на коврике, белела стопка писем. Оглянувшись на закрытую дверь кухни, она вытянула руку. Едва заметное усилие воли — и конверты, послушно оторвавшись от пола, поплыли ей прямо в ладонь. — Мда, три года работы ради того, чтобы не наклоняться за счетами. Воистину, великая магия, — прокомментировал Реддл, но в его голосе слышалось одобрение. Гарри и сама была собой горда. Она неспешно побрела обратно, перебирая почту. — Так... рекламный буклет — тете Петунье. Счета за электричество — дяде Вернону. Снова счета... Она замерла. Рука непроизвольно сжала плотный, тяжелый пергамент, который резко выделялся на фоне обычных конвертов. Адрес был выведен изумрудно-зелеными чернилами с пугающей точностью. Мисс Г. Поттер, Графство Суррей, Литтл Уингинг, Тисовая улица, дом 4, Чулан под лестницей. Сердце пропустило удар. На обороте красовалась тяжелая сургучная печать с гербом: лев, орел, барсук и змея вокруг большой буквы «Х». — Гарри! Где тебя черти носят?! — донесся крик дяди. Гарри быстро засунула письмо под растянутую футболку, чувствуя кожей прохладу пергамента, и с самым невинным видом вошла на кухню, протягивая Вернону оставшиеся счета.

***

Предстоял самый сложный и важный этап — переговоры. С дядей этот номер бы не прошёл. Вернон был слишком шумным, слишком косным и напрочь лишённым гибкости; он бы просто перешёл на крик, хлопая дверями и упиваясь собственным авторитетом. А вот Петунья… Страх был её родным языком, её основной движущей силой. И если сыграть на этом чувстве аккуратно, не перегибая палку, можно было добиться того, чего не купишь ни за какие деньги — её согласия. Гарри прокручивала этот диалог в голове сотни раз. Она выстраивала фразы, выверяла интонации, точно мины на поле боя. Ошибка стоила слишком дорого: если Петунья решит, что это лишь очередная «ненормальная выходка», всё закончится быстро и крайне неприятно. Вечером, когда дядя Вернон возился в гараже, а Дадли исчез в своей комнате за игровой приставкой, Гарри улучила момент. Кухня встретила её привычным запахом кофе и напряжённым молчанием. Петунья возилась у раковины, её плечи были напряжены. — Тётя Петунья… — голос Гарри прозвучал непривычно тихо, заставив женщину вздрогнуть. — Можно вас на минуту? Петунья обернулась не сразу. Её взгляд был цепким и неприязненным — так смотрят на источник потенциальной катастрофы. Что отчасти и было правдой. — Что тебе нужно? — сухо бросила она. Гарри ничего не ответила. Она подошла ближе и, вопреки всем правилам приличия, принятым в этом доме, забралась на край стола. В наступившей тишине она медленно протянула тётке конверт из тяжёлого желтоватого пергамента. Петунья побледнела мгновенно. Она узнала этот почерк, этот изумрудный цвет чернил. Её рука замерла в воздухе, боясь даже коснуться бумаги. — Ты никуда не поедешь, — резко выдохнула она, скорее убеждая саму себя, чем племянницу. — Мы решили тогда… мы поклялись, что положим этому конец. Даже не думай. — Это будет весьма проблемно, — ровно ответила Гарри, глядя тётке прямо в глаза. — Понимаете, школа волшебства — это не то место, от которого можно просто отказаться. Таких, как я, зачисляют туда с рождения. Это не вопрос вашего или моего выбора. — Петунья всё же выхватила конверт, сжав его так, что костяшки пальцев побелели. — Ты не понимаешь, о чём говоришь, девчонка! — О, я прекрасно понимаю, — возразила Гарри мягко, почти вкрадчиво. — Неконтролируемая магия опасна. Она как стихийное бедствие. Если я не уеду учиться, я не смогу ею управлять. А если я не смогу управлять ею… — она сделала выверенную паузу, — я могу нечаянно навредить вам. Или Дадли. Или дому. Вы ведь видели, что случилось в зоопарке? Я ведь даже не шевельнулась. Это слово — «навредить» — сработало безотказно. Петунья инстинктивно отступила на шаг, её лицо исказилось от ужаса. — Откуда ты вообще всё это знаешь? — прошипела она. — Откуда такие подробности? Кто тебе нашептал это? Гарри сделала глубокий вдох. Настал момент для самой тонкой части её плана. — Я помню, — сказала она после короткой паузы. — По какой-то причине я помню гораздо больше, чем положено младенцу. Я помню письмо, которое Дамблдор оставил на пороге вместе со мной. Я помню лица мамы и папы. Это была ложь. Гарри не помнила их лиц, но это было единственное объяснение, которое Петунья могла принять. Женщина задрожала. — Невозможно… Младенцы не могут помнить. — А я помню, — спокойно повторила Гарри. — Иначе как бы я узнала о магии? Я заперта в этом доме, я ни с кем не общаюсь. Всё, что я знаю, я узнала либо из ваших недомолвок, либо из собственной памяти. Петунья молчала, и в её взгляде растерянность медленно боролась с вековым страхом. — Поймите, — продолжила Гарри ещё тише, — я бы с радостью избавила вас от своего присутствия. Я не хочу доставлять вам неудобства. Но магия проявляется сама по себе, когда ей вздумается. Я не хочу однажды нечаянно вырастить дяде Вернону ослиные уши или… что-то похуже. Я не хочу вам зла, тетя Петунья. Честно. Гарри видела, как в голове тётки прокручиваются сценарии позора перед соседями. Ослиные уши Вернона не вписывались в картину идеального пригорода. — Откуда мне знать, что ты не врёшь? — наконец выдавила Петунья. — Зачем тебе всё это? — Хороший вопрос. Давайте договоримся, — Гарри наклонила голову. — Мы просто подождём. Если за мной никто не придёт — значит, я ошиблась, и я добровольно сожгу это письмо. Но если за мной придут и подтвердят мои слова… вы отпустите меня. Если прийду, а мои слова окажутся ложью, то я добровольно откажусь от школы. Без скандалов. Если все что я сказала правда, вы просто позволите мне исчезнуть из вашей жизни на десять месяцев в году. Разве это не то, чего вы всегда хотели? Петунья замерла. Перспектива тишины в доме и отсутствия «ненормальной» племянницы была слишком заманчивой. Она думала о Дадли, о его безопасности, о репутации семьи. — И чтоб эти… ненормальные заявились в мой дом? — пробормотала она. — В любом случае, — отрезала Гарри, — вы мне не поверите без доказательств. А если я не поеду, они всё равно придут — только уже сердитые. Это единственный способ сделать всё тихо. — Петунья сжала губы в тонкую линию. Ещё полминуты она боролась с собой, глядя на конверт. — Хорошо, — наконец прошептала она. — Но никаких чудачеств этим летом. Ты меня поняла? Хоть одно проявление твоей… ненормальности, и тебе не поздоровится, что бы там ни было написано в этом письме. — Хорошо, тётя Петунья, — покорно отозвалась Гарри. Она спрыгнула со стола и вышла из кухни, стараясь не выдать торжествующей улыбки. Первый рубеж был взят. — Манипулируешь тетёй, Поттер? — Том ухмыльнулся. Впрочем вид его был доволен. Они поедут.