Часть 16

      Последующие дни в доме Калленов обрели странный, но подозрительно мирный ритм: Костя, будучи мастером избегания скуки и официальных обязанностей, часто превращался в этакую тень, призрачно мелькавшую на кухне или в дверях гостиной, где разворачивалось действо под названием «Перевоспитание Розали через рукоделие и благотворительность».       Зрелище было, по его мнению, достойным киноэкрана: Эсме, вся излучающая тихую, непоколебимую материнскую теплоту, терпеливо объясняла, как замесить тесто для печенья так, чтобы не превратить его в цемент, или как вдеть нитку в иголку, не согнув последнюю в спираль, а Розали же была живым воплощением раздражённой кошки, посаженной в ванну: она стояла у стола, её осанка была безупречна, выражение лица — презрительно-страдальческим, но пальцы, эти могучие орудия недавней мести, беспомощно путались в тесте или вышивальных нитях. — Нет, не так, милая, легче, — мягко говорила Эсме, поправляя её жесткую, слишком сильную хватку на скалке. — Представь, что ты гладишь котёнка. — Я никогда не гладила котят, — сквозь зубы цедила Розали, а в мыслях бушевало:       ...котят! Я их, конечно, люблю, но сейчас разорвала бы этого котенка на атомы с таким давлением!       Костя, притаившийся за косяком, фыркал, но успевал отскочить, как только глаза Розали метали в его сторону убийственный взгляд и тихое, но чёткое шипение: — Исчезни, клоун.       Но что поражало Костю больше всего, так это не внешняя стервозность, а то, что он слышал в глубине её мыслей — когда Эсме, своим тихим голосом, начинала рассказывать о детях в приюте, для которых они шьют тёплые вещи, или о бесплатной столовой для безработных, где они помогут готовить, ледяная скорлупа Розали давала трещину: в её внутреннем монологе не было ярости, а было что-то вроде острой, щемящей ностальгии по чему-то утраченному и тихого, почти неосознанного желания помочь.       ...дети, без родителей, как тот малыш, что мог бы быть у меня. У этих детей нет ничего, а у меня есть эта дурацкая вечность и сила, чтобы... чтобы замесить тесто? Но если это для них, если это даст им хоть немного тепла, то так и быть.       И, стиснув зубы, она снова бралась за непослушное тесто или кривую строчку, её гордый профиль выражал такую концентрацию, будто она решала сложнейшую математическую задачу, а не пыталась слепить съедобное печенье.       Костя наблюдал и тихо улыбался — это было лучше, чем он мог надеяться. Пока Розали сосредоточена на том, чтобы не раздавить скалку и не сломать иголку, её сознание было занято созиданием, а не разрушением — это был гениальный ход Карлайла: психотерапия через пироги и вышивку крестиком.       Папенька у нас, оказывается, не только скальпелем орудует, но и тонкими психологическими манипуляциями, — с уважением думал Костя.       Настал и его черед — утро, когда Карлайл стоял в холле, одетый в безупречный тёмно-серый костюм тройку, с портфелем в руке, и оценивающе смотрел на своего «ассистента»: Костя предстал перед ним в своих обычных чёрных штанах и чёрной рубашке с расстёгнутым воротником, что делало его и без того болезненно-худую фигуру похожей на подростка, собравшегося не в больницу, а на мрачную поэтическую вечеринку.       Карлайл молча, с выражением лица человека, который видит неминуемую катастрофу, но обязан её предотвратить, подошёл. Он застегнул пуговицу на рубашке Кости, поправил воротник, закатал слишком длинные рукава — его движения были точными и быстрыми. — Хотя бы попытайся выглядеть представительно, — вздохнул он. — Поехали.       Машина Карлайла — солидный, практичный «Packard Eight» 1930 года выпуска — тёмно-синий, с блестящими крыльями и кожаным салоном, пахнущим лоском, кожей и слабым ароматом антисептика. Для своего времени — признак достатка и респектабельности, но не вычурной роскоши, что идеально для успешного, но скромного врача.       Костя, который в последнее время видел город в основном в тёмных тонах и на сверхскорости, прилип к окну:       Улицы Рочестера в утреннем свете были полны жизни: мужчины спешили на работу, женщины с сумками шли на рынок — мир казался ярким, шумным и настоящим. Костя втягивал носом запахи: кофе из открытых дверей кафе, выхлопные газы, пыль, цветы из палисадников, а мысли прохожих сливались в весёлый, суетливый гул: заботы о деньгах, сплетни, планы на день, детские мечты о мороженом. — Красота-то какая, — пробормотал он, забыв на секунду о предстоящем. — Сосредоточься, Эдвард, — мягко напомнил Карлайл, паркуясь у большого кирпичного здания больницы Святой Анны.       Здание было солидным, с высокими окнами и скромной вывеской, оно дышало серьёзностью и неброским достоинством, характерным для учреждений этой эпохи.       Внутри пахло тем особым коктейлем, который будет преследовать Костю теперь вечно: карболка, хлорка, варёная капуста из столовой, запах пота и страха, сладковатый дух эфира и вездесущая, дразнящая нота человеческой крови, замаскированная, но неуловимая. Карлайл, как океанский лайнер, плыл вперёд по коридорам, выложенным кафелем, кивая медсёстрам в белых халатах и аккуратных чепчиках, улыбаясь коллегам: он был воплощением спокойной компетентности. Костя же семенил за ним, как неуклюжий щенок, то ускоряясь, то останавливаясь, чтобы с гримасой отшатнуться от особенно концентрированного облака «ароматов», то чуть не налетая на каталки с пациентами. — Доктор Каллен, это ваш новый интерн? — поинтересовалась одна из сестёр, с интересом глядя на Костю. — Брат моей жены, Эдвард, — поправил Карлайл с лёгкой улыбкой. — Решил поучиться, посмотреть на медицину изнутри.       Кабинет Карлайла был стерилен и строг: массивный дубовый стол, шкафы с медицинскими томами, этажерка с моделями скелета и органов — Карлайл достал оттуда сложенный белый медицинский халат и протянул Косте. — Надень хотя бы для вида.       Костя накинул халат, который висел на нём, как на вешалке, и торжественно воздел руки. — Всё, я — доктор Франкенштейн! Где мои гальванические приборы, где труп для оживления? Я готов творить науку!       Карлайл не стал ругать его, он просто подошёл и, как делал это иногда, потрепал его по непослушным вихрам, а потом оставил руку на его голове, как бы пригвождая к месту буйную энергию. — Тихо, Франкенштейн, здесь оживляют по-другому, и называй меня не «папа», а «доктор Каллен». — он помолчал, глядя в золотые, озорные глаза Кости. — Ты спрашивал, зол ли я на вас с Розали — нет, Эдвард, я не зол, я разочарован. Но это, увы, в порядке вещей для юных наших сородичей, ощущение силы, нового статуса, ярость от несправедливости мира — это часто приводит к тому, что они начинают видеть себя теневыми властителями, судьями и палачами в одном лице, я наблюдал это во времена своей жизни с Вольтури: многие из вампиров начинали именно так, и многие так и не смогли остановиться.       В его голосе не было упрёка, только констатация факта и та самая, вечная печаль — Костя под его рукой немного притих. — Ладно, пап, понял. Так что, идём творить добро под принуждением? — Мы идём учиться, — поправил Карлайл, убирая руку. — И не воспринимай это лишь как наказание, хотя, да, частично это оно и есть, но это также знания, опыт, возможность не забирать жизни, а пытаться их сохранять, даже если это будет получаться не всегда. — Честно, в гробу я эту медицину видел, — парировал Костя, но уже без прежнего запала. — Не проблема, — Карлайл уже брал со стола стетоскоп и блокнот. — Я положу тебе учебники по анатомии и сборники анамнезов прямо в твой гроб, будешь изучать в перерывах между висением вниз головой.       Костя фыркнул, но последовал за ним — дальнейшие действия напоминали странный, сюрреалистичный квест: Карлайл обходил палаты — общие, с рядами коек, разделённых лишь ширмами. Он говорил с пациентами, страдающими от последствий Великой Депрессии больше, чем от болезней: от истощения, от «нервной горячки», от туберкулёза, от травм на производстве, он выслушивал жалобы на ревматизм, на «слабость в животе», на постоянный кашель.       Лекарства того времени звучали для Кости как заклинания: аспирин, йодная настойка, касторка, камфорное масло, покой и свежий воздух как панацея от половины недугов, хирургия была рискованным предприятием, обезболивание — примитивным, антибиотиков ещё не существовало в широком доступе.       Карлайл был богом в этом мире: его движения при осмотре были плавными, уверенными, он мог простыми словами объяснить старушке с пневмонией, почему ей нужно дышать глубже, и тут же, в уме, выстраивать сложный дифференциальный диагноз, который Костя ловил обрывками:       ...усиление бронхиального дыхания в нижней доле, перкуторный звук притуплен, признаки консолидации, необходимо рентгенологическое подтверждение, но учитывая возраст и слабость сердечной деятельности, риск транспортировки.       А ещё Костя стал свидетелем вечной человеческой комедии: когда Карлайл, с отеческой улыбкой, спрашивал молодого рабочего, не падал ли тот с высоты накануне, пациент, краснея, уверял, что просто поскользнулся на ровном месте. Мысли же его кричали:       ...чёрт, она была такая красивая, а её муж внезапно вернулся с дежурства: пришлось прыгать со второго этажа в кусты!       Костя, стоя сзади, осторожно тыкал пальцем в плечо Карлайла, а тот, не меняя выражения лица, кивал и задавал следующий вопрос уже более конкретно, ловко выуживая правду.       Был случай, когда кардиологический больной, отчаянно желавший выписаться ко дню рождения внука, уверял, что чувствует себя «превосходно, как в двадцать лет». Его мысли при этом были полны страха и боли:       ...Господи, колет так, будто нож в груди, но я должен быть там, я обещал.       Костя позже, в коридоре, тихо передал Карлайлу суть, и доктор Каллен «случайно» зашёл ещё раз и «заметил» тревожные симптомы, продлив госпитализацию с таким участием, что мужчина почти поверил, что это было внезапное ухудшение.       Медсёстры и молодые врачихи смотрели на Карлайла с обожанием, в котором смешивалось профессиональное уважение и чисто женское восхищение его внешностью и манерами, а на Костю — с умилением. Его худоба, его вечно удивлённо-озадаченное выражение лица, когда он пытался не морщиться от запахов, и то, как Карлайл иногда одёргивал его за халат или поправлял, не выпуская из поля зрения, — всё это рисовало в их глазах ясную картину: красивый, заботливый дядя или отчим взял под своё крыло непутёвого, болезненного племянника или сына, чтобы приобщить к семейному делу. Никакие формальные объяснения о «брате жены» не работали против этой тёплой, житейской логики. — Доктор Каллен, ваш юный помощник сегодня не поранился, надеюсь? — с улыбкой спрашивала старшая сестра, видя, как Костя пятится от мужика с гнойной, вонючей раной на ноге. — Пока обходится, сестра Анжелина, — с лёгкой усмешкой отвечал Карлайл, ловко хватая Костю и подталкивая вперёд. — Эдвард, подай йод и бинты, и задержи дыхание, если не можешь иначе.       Костя, бормоча что-то о «биохимическом оружии», подавал, что требуется, и наблюдал, и слушал и понемногу, сквозь шутки и внутренний трепет, начинал видеть в этой рутине страданий, надежд и маленьких побед не просто наказание, а что-то гораздо большее — это был другой вид силы. Не сокрушительный, а кропотливый, не приносящий мгновенного удовлетворения мести, а дающий странное, тихое удовлетворение, когда старушка после удачно вправленного вывиха называла Карлайла «ангелом», а его, Костю, «милым помощником ангела», он ещё ворчал, что «милый помощник ангела» звучит как имя героя второго плана в плохой рождественской пьесе, но внутри что-то ёкало. По-другому, не так, как после ночной погони с Розали, но тоже важно.       А вечером, возвращаясь домой в том же «Packard», он уже не просто смотрел в окно, а думал о дозах морфия, о звуке хрипов в лёгких, о том, как блестели слёзы благодарности в глазах той самой старушки, и о том, что Карлайл, оказывается, был прав — это и правда было знанием, и опытом, и возможностью, пусть и вынужденной, посмотреть на человечество не как на стадо двуногих сосудов с кровью или объекты для мести, а как на хрупкие, сложные, смешные и трогательные биологические машины, которые его трёхсотлетний «папа» пытался починить с бесконечным терпением и какой-то печальной, всепонимающей любовью. И, чёрт возьми, это было даже интересно, ну, почти так же интересно, как висеть вниз головой на люстре и пугать людей. Почти.       Несколько месяцев в стенах больницы произвели с Костей удивительную метаморфозу: из бледного, ёрзающего «младшего брата жены доктора Каллена» он превратился в привычную, хоть и эксцентричную часть больничного пейзажа. Персонал к нему привык, пациенты — присмотрелись, и даже старшая сестра перестала каждый раз подпрыгивать, когда он внезапно возникал из-за угла с типичной для него бесшумной стремительностью.       Карлайл, наблюдая за его прогрессом с присущей ему клинической отстранённостью, мысленно составлял подробные отчёты:       ...Эдвард демонстрирует значительное снижение уровня тревожности при контакте с биологическими жидкостями, вегетативные реакции, искусственное моргание, подёргивание носа, носят теперь скорее характер условного рефлекса, нежели признаков надвигающегося срыва, адаптация к сенсорной перегрузке происходит удовлетворительно, выработаны базовые механизмы фильтрации фонового мысленного шума. Социальные взаимодействия с персоналом носят характер лёгкого, беззлобного поддразнивания, что свидетельствует о снижении оборонительной агрессии и интеграции в микросоциум.       Проще говоря, Костя освоился, и это открыло для Карлайла новые возможности: он стал поручать ему предварительный опрос пациентов. Костя, с блокнотом в руке и серьёзным выражением лица, которое он тренировал перед зеркалом, получая, по его мнению, нечто среднее между задумчивым учёным и сонным котом, заходил в палаты. — Итак, мистер Вэрил, — говорил он, присаживаясь на табуретку у койки мужчины с желтушным цветом лица. — Доктор Каллен просил уточнить, как часто вас беспокоит боль в правом подреберье? Только после еды? И употребляли ли вы в последнее время что-нибудь крепче чая?       Мистер Вэрил, потупив взгляд, кашлял и уверял, что боль — редко, и что он — человек трезвый, почти аскет, а в его голове в это время бушевал настоящий ураган:       ...каждый день, чёрт побери, колет, как иголкой, особенно после той самого виски в субботу, и в пятницу, и в среду, и это жёлтое пятно на глазу — от водки, что ли? Стыдно сказать доктору Каллену, он такой благородный, осудит.       Костя вежливо кивал, делал пометки в блокноте, чаще всего это были забавные карикатуры на пациента, и, выйдя в коридор, мчался искать Карлайла. Он влетал в кабинет или в процедурную с видом первооткрывателя, замирал в дверях, драматически поднимал палец и провозглашал: — Все лгут! — В чём конкретно заключается ложь на этот раз, Эдвард? — спокойно спрашивал Карлайл, не отрываясь от рентгеновского снимка. — Печень мистера Вэрила колет его не «иногда», а каждый раз, когда он перестаёт лить в себя водку, которое он пьёт ежедневно, маскируя запах! Его «лёгкая усталость» — это желание проспаться до следующей недели, а желтуха — верный спутник его алкогольных подвигов!       Карлайл вздыхал, но в уголках его губ играла тень улыбки, мысли его были быстрыми и точными:       ...алкогольный гепатит, вероятно, уже с элементами цирроза, необходимы анализы на билирубин, УЗИ и деликатный разговор о трезвости. Способность Эдварда экономит время и повышает точность анамнеза на 80%, но побочный эффект — его театральность. — Хорошо. Запиши: направление на биохимию крови и ультразвуковое исследование органов брюшной полости, и приготовься, тебе придётся присутствовать при том «деликатном разговоре», и без твоих комментариев.       Костя носился по больнице, уже почти не морщась от запаха крови, разве что в особенно «ароматных» случаях, например, при вскрытии абсцесса или в гнойном отделении, он делал такую комичную гримасу, словно нюхал тухлое яйцо, что вызывало сдержанные улыбки у медсестёр. Карлайл же начал его учить более сложным манипуляциям: по вечерам, в пустом процедурном кабинете или даже дома в гостиной, Костя тренировался ставить уколы. Сначала на подушках, которые после его «заботы» выглядели так, будто их расстреляли из дробовика, затем на специальных манекенах, а потом и на плюшевом медведе, которого Эсме принесла из благотворительной коробки. — Концентрация, Эдвард, — говорил Карлайл, наблюдая, как Костя с видом сапёра, разминирующего бомбу, подносит шприц к пуговичному глазу медведя. — Не сила, а точность, представь, что это не игла, а продолжение твоего пальца, ты должен почувствовать сопротивление кожи, подкожно-жировой клетчатки, мышц. — Я чувствую, что он смотрит на меня укоризненно, — мрачно парировал Костя. — И, кажется, шепчет: «Только попробуй, урод, я тебе покажу, где мишки зимуют».       Настоящим пациентам Карлайл пока не доверял ему даже банальный укол, но стал использовать его как живой, мысленно-управляемый инструментальный столик: во время сложных перевязок или мелких процедур Карлайл мог просто подумать:       ...ножницы.       И Костя, стоявший рядом, уже вкладывал ему в руку нужный инструмент — это экономило время и выглядело со стороны как потрясающее взаимопонимание между врачом и его протеже. — Доктор Каллен, вы с вашим учеником просто удивительно слажены! — восхищались медсёстры. — Да, мы много практиковались, — сухо отвечал Карлайл, бросая на Костю взгляд, который говорил: «Только попробуй что-нибудь сказать».       Костя же, благодаря годам жизни с ходячей медицинской энциклопедией по имени Карлайл, и сам начал щеголять терминами. Когда фельдшер в приёмном покое кричал: — Тут с артериальным!       Костя мог рявкнуть в ответ: — Жгут и гемостатическую губку, сейчас, давление 90 на 60, пульс нитевидный! — и мчаться исполнять, при этом мысленно комментируя:       Охренеть, я как в сериале «Скорая»! Только сёстры здесь в чепцах, а не в коротких юбках».       Он даже начал отвечать на вопросы пациентов, которые, видя его в халате и доверяя «доктору Каллену», обращались и к нему. — Молодой человек, а что это мне колят? — спрашивала пожилая дама. — А это, бабушка, раствор сульфаниламида, для борьбы с инфекцией, — легко отвечал Костя, поправляя ей подушку. — Чтобы ваша пневмония не решила превратиться в полномасштабную оккупацию лёгких туберкулёзными десантниками. — Ой, какой умный! — умилялась бабушка, не понимая половины слов, но чувствуя уверенность в его тоне.       Апофеозом его «карьеры» стали хирургические вмешательства. Хирургия в 1933 году была делом рискованным, болезненным и дорогим, а Карлайл, обладающий сверхчеловеческой точностью и знаниями, опережавшими время, брался за сложные случаи, когда другие врачи разводили руками. И однажды, после того как Костя безупречно «подавал» ему инструменты во время сложной аппендэктомии, мысленно предугадывая каждый шаг, Карлайл принял решение.       В следующий раз, перед операцией по поводу перфоративной язвы желудка, он оглядел операционную — хирургическую сестру, анестезиолога с его примитивным эфирным аппаратом, и сказал спокойно: — Всем, кроме моего ассистента, покинуть операционную, нам требуется абсолютная стерильность и тишина — Эдвард, подготовься.       Когда дверь закрылась, Костя, уже облачённый в стерильный халат и маску, поверх которой он для верности, и драматизма, намотал ещё один слой марли, пропитанной карболкой, метнулся к инструментальному столу. Карлайл работал с фантастической, почти нечеловеческой скоростью и точностью, а его мысли лились чётким потоком:       ...скальпель, расширитель, зажим на сосуд, аспиратор.       Костя, двигаясь со своей вампирской ловкостью, но стараясь выглядеть в рамках человеческого разумного, подавал, резал нити, отводил ткани, аспирировал кровь — он был идеальным продолжением хирурга, его второй парой сверхчувствительных рук. — Не волнуйтесь, не сорвусь, — пробормотал он как-то раз сквозь марлю, увидев, как Карлайл взглянул на его трясущиеся от концентрации пальцы. — Я и не волнуюсь, — мысленно парировал Карлайл, даже не отрываясь от раны. — Но если уронешь зажим в брюшную полость, следующую операцию будем проводить на тебе. — По извлечению столового серебра из моего черепа?       Костя фыркнул, но руки стали более твердыми. После таких операций он чувствовал странную, глубокую усталость, не физическую, а ментальную. Медицинский халат стал для него привычен, он шутил, что чувствует себя то доктором Ватсоном, но умнее, то тем самым Хаусом, но вежливее, то ещё каким-нибудь киногероем, которого в этом времени и в помине не было.       Ну что, коллега Карлайл, случай интересный, — шутил он в мыслях, — Пациентка жалуется на мигрень, а на деле — классическая истерическая конверсия на почве неразделённой любви к молочнику: элементарно, Ватсон!       Но самой полезной его способностью в больничных стенах стал вампирский слух — он слышал всё: тихий стон в палате в другом конце коридора, сдавленный разговор врачей за закрытой дверью, учащённое сердцебиение пациента, который только что солгал о своём самочувствии. Он был живой, ходячий сканер, и если где-то падал старик, ещё не успев позвать на помощь, Костя уже мчался туда, если ребёнок в палате тихо плакал от страха, Костя, проходя мимо, мог засунуть ему в руку случайно найденную яркую пуговицу или скрутить из бинта смешную зверюшку, шепнув: — Держи, это талисман, отгоняет злых микробов и злых врачей!       Он стал привычен всем: странный, вечно куда-то спешащий молодой помощник доктора Каллена, который всегда оказывался в нужном месте, мог ответить на почти любой медицинский вопрос сложными словами, а потом тут же пошутить так, что даже у самого хмурого больного появлялась улыбка, он знал, что у кого болит, ещё до того, как те открывали рот, и всегда вовремя подсказывал Карлайлу: — У того мужчины в 214-й не ревматизм, а начинающаяся газовая гангрена, он вспоминает, как наступил на ржавый гвоздь в сарае две недели назад.       Или: — Эта женщина не «просто устала», она думает о том, как бы достать снотворное, чтобы больше не просыпаться.       Карлайл, конечно, всё это видел и анализировал: его мысли в такие моменты были смесью профессиональной гордости и вечной озабоченности:       ...использование сенсорных способностей в диагностических целях демонстрирует высокий уровень адаптивного интеллекта, однако риск эмоционального выгорания от постоянного контакта с чужими страданиями и болью остаётся высоким, необходимо следить за его психоэмоциональным состоянием, но он справляется, и справляется лучше, чем я мог предположить.       А Костя нёсся дальше, чувствуя, что эта странная, вынужденная роль «доктора-вампира» начинает ему нравиться, по крайней мере, здесь он мог шутить, спасать людей и чувствовать, что его странный дар приносит хоть какую-то пользу, ещё и эта занятость дает смысл жить дальше, куда-то постоянно бежать, а не умирать со скуки. И когда вечером он скидывал свой запачканный халат, он иногда ловил себя на мысли, что завтра он снова наденет его, но не потому что надо, а потому что интересно, и потому что Карлайл, этот зануда-гений, смотрел на него после удачно проведённой операции таким взглядом, в котором читалось не просто «молодец», а что-то гораздо более важное, что-то вроде: «Ты на правильном пути, сынок», и Костя, хоть и ворчал про «папу-тирана», внутренне расплывался от этой молчаливой похвалы, как кот на солнышке.