Часть 17

      Время в больнице текло для Кости странным, но приятным руслом: он настолько вжился в роль «странного, но гениального помощника доктора Каллена», что порой сам забывал, где заканчивается его собственный опыт, почерпнутый из мыслей Карлайла, и начинается реальность хрупкой человеческой биологии. Он щеголял терминами вроде «тромбоэмболия лёгочной артерии» или «перитонит», мог навскидку назвать дозировку морфия для взрослого мужчины, и всё это — с неизменной шуткой на устах, ему казалось, что он всё понимает, что он почти свой в этом мире белых халатов и стерильного страха.       Именно эта самоуверенность и привела к инциденту: пациент с сильной лихорадкой и бредом, молодой фермер — Карлайл, осмотрев его, заподозрил тяжёлую пневмонию и оставил указания по уходу и лекарствам, а Костя же, делая обход, заглянул в палату, там пациент метался, его мысли были хаотичным водоворотом страха и жара, и Костя, привыкший к вампирской физиологии, где обезвоживание было понятием абстрактным, а сила — данностью, решил «помочь»: он увидел, что пациент слаб, и решил, что нужно «взбодрить» его, помочь сесть, чтобы тот мог выпить воды, он взял его под мышки, чтобы приподнять на подушки, и не совсем рассчитал.       В его голове мелькнула мысль, как при подъёме Эсме или при шутливой борьбе с Розали: лёгкий рывок, и всё.       Но человеческие кости и мышцы были не вампирскими: раздался тихий, но отчётливый щелчок, а затем сдавленный крик боли. Костя замер, осознав, что только что, своим «лёгким рывком», вывихнул человеку плечо и, возможно, надорвал что-то ещё — паника, острая и ледяная, впервые за долгое время связанная не с жаждой, а с осознанием собственной глупости, ударила ему в грудь.       Карлайл появился в дверях палаты мгновением позже, словно почувствовав всплеск боли и ужаса, его лицо, обычно спокойное, стало каменным — одним плавным, но неумолимым движением он отстранил Костю от кровати и принялся осматривать пациента, его голос стал тихим и успокаивающим, а руки действовали с молниеносной точностью, вправляя вывих, пока медсёстры хлопотали вокруг.       ...грубейшая ошибка при работе с ослабленным пациентом, полное игнорирование базовых принципов биомеханики, опасная самонадеянность, граничащая с халатностью.       Ледяным душем в голову Кости мысли Карлайла, и каждое слово жгло сильнее любого упрёка вслух. — Эдвард, — прозвучал наконец голос Карлайла, уже без тени обычной мягкости. — Иди в мой кабинет и жди меня до конца смены.       Оставшиеся часы Костя просидел в кабинете на жёстком стуле, глядя в стену: веселье и бравада испарились, оставив после себя горький, едкий осадок стыда, он слышал, как за дверью кипела обычная больничная жизнь, и чувствовал себя чужим, опасным, как взведённое ружьё в детской.       Дорога домой прошла в гробовом молчании: Карлайл смотрел на дорогу, его профиль был высечен из гранита, а Костя, ёрзая на сиденье, пытался вернуть всё на привычные рельсы. — Ну всё же обошлось! Плечо вправил, всё тип-топ, он уже, наверное, чай пьёт, — начал он, но голос его сник под тяжёлым взглядом Карлайла, брошенным ему через переносицу. — Тише, Эдвард. — Да ладно, все ошибаются, я же не специально, я хотел помочь!       ...трактат о принципах асептики и антисептики в хирургической практике, 1890 год, глава третья, раздел об организации пространства вокруг пациента.       Мысленно, чётко и громко, продиктовал Карлайл, словно зачитывая лекцию, и продолжил мысленно цитировать сухой, наукообразный текст, полностью блокируя любые попытки Кости завязать диалог.       Дома их встретила Эсме, Карлайл же, никогда не забывавший о светских манерах, галантно поцеловал ей руку. — Дорогая, мы с Эдвардом будем немного заняты, тебе и Розали лучше уйти в лес минут на пятнадцать.       В мыслях Эсме вспыхнула волна беспокойства:       ...о, Боже, что случилось? Он так сосредоточен, надеюсь, с Эдвардом всё в порядке, и ничего страшного не произошло.       Она кивнула, её тёплый, тревожный взгляд скользнул по бледному Косте.       Из кухни вышла Розали, вытирая руки об фартук, испачканный мукой. — Не удивлена, — холодно бросила она, её глаза сверкнули. — Рано или поздно этот чудак должен был что-нибудь натворить.       Но её внутренний голос звучал иначе, остро и настороженно:       ...что он натворил, что-то серьёзное? Карлайл выглядит опасным.       А потом посмотрела на Эдварда, спрашивая:       ...нужна ли моя помощь, стоит ли вмешаться?       Костя, поймав её взгляд, едва заметно покачал головой: нет, не лезь — он стоял посреди холла, понуро опустив голову, как большая, виноватая птица.       Когда дверь за Эсме и Розали закрылась, Карлайл положил руку Костю на плечо: не грубо, но с такой неотвратимой твёрдостью, что сопротивляться было немыслимо, после чего он повёл его в кабинет и встал перед ним. Карлайл, в своих классических туфлях на небольшом каблуке, был чуть выше, и сейчас, в своей безупречной строгости, казался исполином — он мягко, но без тени обычной отеческой нежности улыбнулся. — Самоуверенность, Эдвард, — начал он, и его голос был тихим, веским, как приговор, — это роскошь, которую мы, наш вид, не можем себе позволить, особенно по отношению к людям.       Он вновь положил руку Косте на плечо, и это был не жест утешения, а скорее — фиксация внимания. — Пациенты — не вампиры, их кости хрупки, их ткани рвутся, их жизнь висит на волоске от вещей, которые для нас — пустяк, но ты забыл об этом, ты чуть не убил человека, и самое страшное — ты даже не осознал в тот момент всей глубины своей ошибки. Ты воспринял это как досадную техническую помеху, ты выставил себя судьёй, имеющим право распоряжаться их телами по своему усмотрению — это не игра в доктора, Эдвард, это не головоломка по анатомии, а живые люди со страхами, болью, надеждами. Они не игрушки для твоего ума и не манекены для оттачивания навыков, не возвышайся над ними, мы не высшие существа, мы — другие, и это накладывает чудовищную ответственность.       Его слова били точно в цель, Костя пытался огрызнуться, его голос стал немного громче: — Я же хотел помочь, я не хотел его калечить! Ты сам говорил, что я способный! — Способность без осознания ответственности — это опасное оружие, — парировал Карлайл, не повышая тона. — Ты заигрался, Эдвард, ты насмотрелся на меня и решил, что можешь так же, но ты не можешь — пока не можешь. Ты должен помнить каждую секунду, с каким хрупким материалом имеешь дело.       Внутренний монолог Карлайла был ещё жёстче, аналитичнее:       ...произошла подмена понятий: пациент как объект исследования вместо пациента как субъекта страдания, недостаток эмпатии, компенсируемый интеллектуальным интересом, что недопустимо.       В конце концов, Костя опустил голову — вся бравада слетела, как маска, а горло сдавил ком. — Я понял, — прохрипел он. — Я заигрался в доктора, всерьёз заигрался.       Карлайл слегка похлопал его по плечу, и в этом жесте наконец-то промелькнуло что-то от прежнего, строгого, но заботливого отца. — Надеюсь, что понял, но на ближайшее время твоё присутствие в больнице придётся прекратить до тех пор, пока ты не осознаешь это не умом, а вот здесь, — он ткнул пальцем в грудь Кости. — Ты должен прочувствовать эту грань, и уважать её.       Последующие недели были для Кости тяжёлыми: он отстранился, больше времени проводил в своей комнате или бесцельно слоняясь по дому, Розали, погружённая в благотворительные проекты с Эсме, даже не спрашивала, когда закончится её «наказание» — она и сама находила в этом деле странное умиротворение и цель, а Эсме обрела в ней не просто помощницу, а настоящую подругу, хоть и с шипами.       Костя же, когда первая волна стыда и самобичевания схлынула, начал сходить с ума от скуки: больница, со всей её болью и ответственностью, оказалась необходимой его мозгу, и теперь ему её не хватало — он стал искать выход энергии и нашёл его в музыке. Он выпросил у Карлайла музыкальный инструмент, на что тот принес скрипку — инструмент изящный, сложный и, как аргументировал сам Карлайл, полезный для развития мелкой моторики и чувства ритма. В его же мыслях это звучало как:       ...развитие новых нейронных связей и сублимация избыточной энергии.       Костя, в прошлой жизни умевший бренчать на гитаре, с азартом взялся за новое дело: его вампирский слух улавливал малейшую фальшь, пальцы, научившиеся точности в хирургии, быстро находили нужные позиции, но первые недели... это был ад: скрипка издавала звуки, которые могли, по меткому выражению Розали, «разбудить мёртвых и усыпить живых». Она вечно кричала снизу, с кухни или из гостиной: — Прекрати это издевательство над деревом, мне кажется, у Эсме завяли фиалки от твоих рулад! — Это не рулады, это этюды! — парировал Костя, специально выводя особенно пискливую ноту. — Я развиваюсь, терпи, культурный слой общества растёт!       Играл он часто, чтобы развлечься, чтобы досадить Розали, и так продолжалось, пока в один из дней 1935 года, когда Костя выводил наконец-то более-менее мелодичный мотив, его вампирское обоняние не уловило знакомый, тревожный запах — кровь, много крови, но не животной, а человеческой, и рядом с этим местом были мысли Розали.       Сердце, символическое, ёкнуло, его первая мысль — паника.       Розали сорвалась? Нет, не может быть, не верю.       Он метнулся к источнику запаха с такой скоростью, что воздух свистнул в ушах.       Костя замер на опушке леса недалеко от дома — Розали шла по тропинке и несла на руках человека: огромного, мощного, даже в беспамятстве выглядевшего как срубленный дуб, мужчину, его одежда была изорвана в клочья, а тело — исполосовано глубокими, ужасающими ранами, словно его потрепала не рука, а когти какого-то гигантского зверя. Кровь сочилась, капала на землю, но Розали не была в трансе жажды, её лицо было сосредоточенным, а в мыслях бушевала не ярость, а решимость и тревога:        ...держись, держись, чёрт тебя дери, не смей умирать, нужен Карлайл, сейчас только бы успеть.       Костя выдохнул, ругая себя за мгновенную подозрительность и подбежал. — Розочка, что происходит? — На него напал медведь, он полутруп уже, — отрывисто бросила она, не останавливаясь. — Я нашла его во время прогулки, когда отдыхала от твоих издевательств над музыкой, не могла пройти мимо него.       Мысли дополнили сказанное:       ...он сражался как безумный за свою жизнь, такой сильный... жаль, если умрёт.       Костя, не спрашивая больше, аккуратно, но быстро перехватил тяжеленное тело у неё на руки — его опыт в больнице сработал на автомате: оценить тяжесть ран, положение для транспортировки, чтобы не усугубить повреждения. — Беги вперёд, — скомандовал он, уже двигаясь к дому с той скоростью, какая была безопасна для истекающего кровью человека. — Отведи Эсме подальше, в сад, за дом, куда-нибудь, очень сильный запах крови, не надо ей лишнего стресса, я разберусь.       Розали на мгновение заколебалась, её пальцы сжались, будто она не хотела отпускать свою находку, но она увидела в его глазах не шутовскую легкость, а ту самую серьёзность, и кивнула — она доверилась, рванула вперёд, чтобы увести Эсме.       Костя внёс тело в дом и огляделся — Карлайл должен был вернуться со смены с минуты на минуту, нужно было лишь немного продержаться: он уложил раненого гиганта на большой дубовый стол в кладовой, ведь пока что это была лучшая операционная. Раны были ужасны: рваные, глубокие, с видимыми обрывками мышц и, кажется, повреждёнными костями, но человек был жив, он дышал прерывисто, хрипло, а его лицо было бледным.       Жгут, да где тут жгут, стерильная ткань, дальше давление на рану, — мысленно лихорадочно повторял Костя, роясь в шкафчиках, где Карлайл хранил домашнюю медицинскую аптечку: он нашёл бинты, йод, нашёл даже пузырёк с эфиром для наркоза — Карлайл всегда был готов ко всему. Его руки действовали чётко: он накладывал давящие повязки на самые страшные раны на конечностях, пытался хоть как-то очистить другие от грязи и шерсти, он не был Карлайлом, но он был тем, кто месяцами впитывал каждую его мысль, каждый принцип.       Остановить кровотечение, предотвратить шок, дождаться врача, — продолжал Костя.       И пока его пальцы, не дрогнув, работали с окровавленной плотью, а в ушах стоял тяжёлый, хрипящий звук дыхания умирающего человека, он думал лишь об одном:       ...держись, здоровяк, держись, наш папа-доктор сейчас придёт, он всё починит, он всегда всё исправит.       И сейчас его шутки остались где-то далеко, смытые холодной волной ответственности и странной, солидарности с этим незнакомцем, который так отчаянно цеплялся за жизнь.       Шаги Карлайла, обычно бесшумные, сейчас отдавались в предвечерней тишине дома четкими, быстрыми ударами по полу, он не бежал, но его продвижение вперед было подобно неумолимому, сфокусированному потоку, и Костя, даже не видя его, уже слышал в его мыслях холодный, аналитический взрыв, сменяющий обычный вечерний покой:       ...запах свежей человеческой крови в высокой концентрации, смешан с запахом лесной грязи и медвежьей шерсти, локализация — кладовая, побочные запахи — йод, эфир, Эдвард...       Дверь в прихожую открылась, и Костя, услышав этот звук, выскочил из кладовой навстречу, его слова вырывались торопливым, сбивчивым потоком, пытаясь опередить вопросы. — Пап, здесь, в кладовой, человек, он сильно ранен, Розали нашла его в лесу, я попытался наложить жгуты, кровотечение вроде замедлил, но он в шоке, дыхание прерывистое, пульс еле прощупывается, я положил его на стол, другого места не нашлось.       Карлайл прошел мимо него, не отвечая, его движения были лишены обычной плавности и приобрели хирургическую резкость, он скинул свой пиджак на лету, расстегнул манжеты рубашки, и уже в дверном проеме кладовой его золотые глаза, сузившись, за долю секунды провели молниеносную диагностику: он увидел огромное тело на столе, страшные рваные раны, самодельные, но в целом грамотно наложенные давящие повязки, окровавленные руки и озабоченное лицо Эдварда, замершего позади, и его мысли заработали с бешеной скоростью, анализируя данные:       ...множественные глубокие рваные раны грудной клетки и брюшной полости с повреждением предположительно селезенки и левого легкого, признаки массивной кровопотери, гиповолемический шок третьей степени, вероятное инфицирование ран землей и слюной животного, в условиях отсутствия возможности экстренной торакоабдоминальной хирургии, переливания крови и антибиотиков, прогноз крайне неблагоприятный, летальность стремится к ста процентам. — Переносить сейчас его опасно, — его голос прозвучал ровно, отсекая панику, — будем пытаться спасти здесь, Эдвард, будь добр, принеси большую аптечку из моего кабинета, весь запас стерильных бинтов, эфир, сердечные капли, если найдешь, и таз с чистой водой, желательно побыстрее.       Костя метнулся прочь с такой скоростью, что в воздухе осталась лишь рябь, он носился по дому, хватая нужные вещи, его пальцы не дрожали, действуя на автомате, выученном за месяцы послушания, и через считанные секунды он уже вернулся обратно, сгружая на соседний столик все необходимое — Карлайл тем временем с невозмутимым спокойствием, которое было страшнее любой суеты, обработал свои руки спиртом, быстро осмотрел повязки Кости, кивнул, не глядя на него, одобрительно, и принялся работать: его руки двигались с фантастической точностью, он промывал самые глубокие раны, пытаясь оценить масштаб внутренних повреждений, его лицо было сосредоточенной маской, а мысли текли ледяным, безнадежным ручьем:       ...повреждение диафрагмы, кровь в плевральной полости, разрыв селезенки однозначен, печень задета.       Он работал несколько минут, которые для Кости растянулись в вечность, но потом вдруг замер, его пальцы, сжимавшие зажим, остановились, и он медленно выпрямился, отводя взгляд от ужасных ран к бледному, лицу умирающего парня. — Бесполезно, — произнес он тихо, и в этом слове не было эмоций, только констатация медицинского факта. — Внутренние повреждения несовместимы с жизнью, кровопотеря слишком велика, даже если бы мы мгновенно доставили его в лучшую клинику Бостона, у него не было бы шансов.       Костя, стоявший как вкопанный, с окровавленными по локоть руками, сжал кулаки. — Но Розали нашла его, она хотела, чтобы ты помог, она просила!       Карлайл повернул к нему голову, его взгляд был тяжелым и понимающим, он хотел что-то сказать, вероятно, о невозможности, о природе вещей, но Костя резко поднял руку. — Секунду.       Он исчез и появился через мгновение, волоча за руку Розали, которая, похоже, только что успокоила Эсме и отправила её подальше, вглубь сада.       Розали стояла на пороге кладовой, её глаза, широко раскрытые, были прикованы к неподвижному телу на столе, к крови на руках Кости, к печальному лицу Карлайла — вся её обычная надменность испарилась, осталась лишь голая, незащищенная решимость.       Карлайл медленно отложил в сторону хирургический зажим, вытер руки о чистую часть бинта и посмотрел прямо на неё. — Розали, — сказал он мягко, но безжалостно честно. — Его нельзя спасти как человека, его тело не выживет, но есть иной путь, и ты понимаешь, о чем я. Но это решение, этот выбор, он должен быть твоим ты принесла его сюда: что ты хочешь для него?       Розали замерла: она смотрела на могучие, сейчас такие беспомощные плечи, на искаженное болью, но всё ещё сильное лицо, она не видела в нём жертву или случайного прохожего, она видела того, кто сражался до конца, и в её мыслях не было язвительных комментариев:       ...он не сдался, он заслуживает шанса не на смерть, а на жизнь, даже такую как наша. — Спасти, — выдохнула она, и её голос был тихим, но абсолютно твёрдым. — Любой ценой, дайте ему, пожалуйста, шанс.       Карлайл кивнул, один раз, коротко. — Тогда всем отойти, процесс мало приятен для наблюдателей.       Костя немедленно взял Розали за локоть и мягко, но настойчиво вывел её из кладовой, за собой, в сад, подальше от дома, на ту самую полянку, где находилась Эсме, где воздух пах травами и поздними цветами, а не кровью и смертью.       Эсме сидела на старом пне, её руки были сложены на коленях, а лицо выражало тихую, материнскую тревогу, а увидев их, она мягко спросила: — Что случилось с тем человеком? Это кто?       Розали стояла неподвижно, чуть в стороне, сжав кулаки, её взгляд был устремлён вдаль, на линию леса, и в её мыслях Костя читал не раскаяние, а тяжёлую, осознанную ответственность:       ...это мой выбор, и я его сделала, но что будет теперь, что с ним станет? Это теперь лежит на мне...       Костя, чья рубашка и брюки были испачканы бурыми пятнами крови парня, плюхнулся на траву, приняв позу уставшего подростка, и вздохнул. — Человек, — начал он объяснять, стараясь говорить спокойно, — огромный, здоровенный, встретил голодного медведя, видимо, в лесу, медведь тот остался без обеда, но и наш богатырь, ну, в очень плохой форме. Карлайл сказал, что медицина бессильна, но, — он посмотрел на Розали, — но есть альтернативный вариант, и Розали захотела его использовать.       Потом, чтобы разрядить атмосферу, он повернулся к Эсме с шутливой улыбкой. — Кстати, как вам кажется, сколько ему лет, нашему новому потенциальному родственнику? На вид-то он здоровяк, но под слоем грязи и крови черт знает, что за Дориан Грей.       Эсме, слегка улыбнувшись его тону, перевела взгляд в пустоту, думая. — Молодой, — сказала она задумчиво. — Но старше тебя, Эдвард, наверное, лет двадцати трех, раз Розали он запомнился. И, по словам Розали, сила в нём была видна даже так.       Костя фыркнул. — Вообще-то, он сейчас выглядит как труп после полёта в центрифуге, так что на глаз возраст не определить, а так, может, он и старше Карлайла, просто хорошо сохранился!       В этот момент Розали, словно очнувшись от своего ступора, медленно, с невероятным, присущим только ей достоинством, опустилась на траву рядом, но не как Костя — развалясь, а как королева, принимающая трон — прямая, собранная, струна. Так они и сидели, странная троица на поляне: Костя — вечный подросток в крови, развалившийся на земле, Эсме — мягкая, тревожная мать, сидящая на пне напротив, и Розали — ледяная, но теперь отвечающая за своё решение статуя рядом.       Эсме, после минутного молчания, мягко повернулась к Розали, протянула руку и накрыла ею её сжатый кулак. — Милая, а он тебе понравился? Почему именно его ты захотела спасти?       Розали не отдернула руку, она опустила глаза на свои пальцы под ладонью Эсме. — Он сражался, — тихо сказала она, и это было всё объяснение, она больше не добавила, но в её мыслях пронеслось:       ...он не жаловался, не просил, не умолял о смерти или спасении, а просто боролся, прямо как я тогда — но он не сдался.       А Костя, глядя на них, думал о превращениях: в больнице люди умирали постоянно, тихо, с хрипом, и Карлайл проходил мимо, помогая тем, кому мог помочь, но никогда, ни разу не предлагая «второй шанс» умирающим от чахотки старикам или покалеченным рабочим: почему? Эдварда Карлайл обратил из жалости и потому, возможно, что увидел в нём что-то знакомое, да и мама Эдварда просила, Эсме — из-за того, что вспомнил её более юной, они были уже знакомы, и её личной трагедии, Розали — потому что не мог пройти мимо такой несправедливости, а этот незнакомец? Потому что Розали попросила, потому что он сражался, потому что в нём была сила, достойная вечности? В правилах Карлайла, оказывается, тоже были исключения, и они диктовались не медицинскими протоколами, а чем-то гораздо более личным, почти семейным.       Тишину нарушил сам Карлайл — он подошёл к поляне бесшумно, но они все почувствовали его присутствие. Он стоял, чуть выше их, его белая рубашка была закатана по локти, на ней тоже были следы, но уже не крови, а просто воды, и выглядел он как всегда спокойным, как скала, вокруг которой бушует шторм. — Можно возвращаться в дом, — сказал он. — Превращение идёт, он ещё не очнулся, теперь всё зависит от его воли и от удачи.       Он обвёл взглядом всех троих: Эсме, с её тёплым участием, Розали, с её стальной решимостью, и Эдварда, своего вечного, испачканного кровью, но «сына», и в его золотых глазах — это была не просто группа невольных сожителей-вампиров, это, несмотря на всю странность, на всю кровь и ошибки, была семья, и, похоже, она только что стала на одного члена больше. А пока они поднимались с поляны, чтобы идти домой, в воздухе уже витало не тревожное ожидание, а тихая, общая надежда и странное чувство предвкушения: каким же окажется этот новорождённый, когда проснётся и увидит мир глазами, сияющими новым, алым светом.