Часть 19

      Настало время для первого серьёзного испытания — первая охота Эммета. В гостиной, где они собрались, витало ощущение тихого, но напряжённого ожидания, как перед отправкой в космос неопытного, но невероятно мощного аппарата — Карлайл стоял у камина, его лицо было спокойным, безупречно уверенным, эталоном отцовского спокойствия, ни один мускул не дрогнул, чтобы выдать ту бурю анализа и холодного расчета, что бушевала в его голове, и только Костя, чей слух был прикован к этому внутреннему монологу, понимал всю глубину проблемы.       Мысли Карлайла были лихорадочным потоком медицинских и тактических терминов:       ...новорожденный вампир с гипертрофированной мышечной массой и потенциально усиленным даром физической силы, стандартные методики физического сдерживания при возможном срыве неэффективны, риск повреждения для самого субъекта и окружающих кратно повышен, необходимо рассчитать точку приложения рычага, чтобы нейтрализовать конечности без переломов, возможно, использовать его же инерцию, потребуется синхронизированное действие двух человек. Эдвард достаточно быстр и знает мои шаблоны мышления, Розали не обладает необходимой массой для противодействия, Эсме исключена.       Он просчитывал варианты, как шахматную партию, где фигура под названием «Эммет» могла одним неловким движением опрокинуть всю доску.       Вслух же он произнес ровно и просто, как объявляя план на день: — На первую охоту с Эмметом пойдём мы с Эдвардом — Розали, Эсме, останетесь дома.       Костя, стоявший рядом и уже мысленно готовившийся к спектаклю, покорно кивнул, как солдат, получивший приказ — в прихожей, куда они переместились, царила сюрреалистичная картина: Эммет, этот двухметровый колосс, замер посреди комнаты, приняв свою фирменную позу «слона на цыпочках», он буквально вжимался в пол, стараясь не пошевелить ни единым мускулом, чтобы случайно не отломить ножку консоли или не оставить вмятину на стене, его лицо выражало такую степень сосредоточенности, какая бывает у сапёров, обезвреживающих бомбу. — Смотри-ка, — шепнул Костя Карлайлу, кивая на Эммета, — наш богатырь боится, что от его одного чиха с фундаментом дома что-то случится, представляю, что будет в лесу, о бедные деревья, их же охранять некому! Эммета одного выпустить — через час вместо леса будет ровное поле с щепками вместо цветов!       Карлайл, не обращая внимания на эту болтовню, повернулся к Эдварду, его золотые глаза стали пронзительно острыми. — Эдвард, посмотри на меня.       Костя послушно поднял взгляд, и в его голове развернулась четкая, безэмоциональная инструкция, поданная сухим, «внутрибольничным» кодом Карлайла:       ...высока вероятность агрессивной, неконтролируемой реакции на первый запах дичи, стандартный протокол удержания неприменим из-за разницы в массе и силе, план «Альфа»: я атакую с фронта, отвлекая внимание, ты, используя свою скорость, должен будешь зайти сзади и, используя принцип рычага, заблокировать его правую руку в локтевом и плечевом суставе, одновременно пригнув его голову вниз, чтобы ограничить обзор и доступ к источнику запаха. Цель — не навредить, а создать временную иммобилизацию до момента, когда первичная ярость сменится осознанием, важно действовать синхронно по моему мысленному сигналу, это понятно?       Мысленный поток был таким же чётким, как хирургическая схема, а потом, как бы переводя на человеческий, Карлайл добавил уже более простыми словами:       ...увидишь, что у него в глазах пошла белая пелена, и он перестаёт слышать слова — это точка невозврата, я подам мысленный знак, а ты бросаешься сзади, хватаешь за локоть и плечо, тянёшь вниз и на себя, я же беру спереди, главное — не дать ему размахнуться.       Костя, выслушав и сложную, и простую версию, закатил глаза с преувеличенным страданием. — Пап, да не утруждайся ты этими переводами с медицинского на человеческий! — сказал он вслух, разводя руками. — Я ж с тобой сколько лет? Я твои мысли про удержание буйных пациентов ещё до того, как ты сам их полностью оформишь, читаю: годы опыта, папенька! Не надо лишний раз напрягаться, объясняя очевидное, ты что, забыл, кто у тебя самый способный ученик?       В мыслях Карлайла прозвучал сухой, почти неосязаемый ответ, полный иронии:       ...это не перевод, это необходимое дублирование информации для исключения ошибок интерпретации, особенно когда «способный ученик» склонен к излишней драматизации и самодеятельности.       Костя фыркнул вслух: — Ага-ага, «дублирование», просто ты заметил, что я на прошлой неделе тот зажим не туда подал, и теперь решил, что мне нужен усиленный инструктаж, признавайся.       Мысли Карлайла стали чуть холоднее, но в них читалось скорее усталое раздражение, чем гнев:       ...я помню каждый неверно поданный инструмент, Эдвард, и то, что я не среагировал мгновенно с выговором, не означает, что я этого не заметил. Это означает, что я выбираю время для коррекции поведения, чтобы это было эффективно, а не эмоционально.       Костя, поймав этот мысленный укор, шутливо поднял руки в жесте сдачи. — Ладно, ладно, сдаюсь! Буду послушным винтиком в твоём отлаженном механизме.       Эммет, наблюдавший за этой немой перепалкой, вдруг рассмеялся своим громовым, раскатистым смехом. — А забавно: один говорит без слов, а другой комментирует вслух! Классная способность, мелкий!       Костя тут же оживился, повернувшись к нему. — А то! Девушка от меня измену не скроет, я ж все её мысли про «ах, какой красивый почтальон» прочитаю, да и код от сейфа из головы банкира выудить — пара пустяков! Я ж вампир-детектив, вампир-шпион и вампир-разрушитель в одном флаконе!       Эммет подмигнул ему: — Вампир-грабитель в чёрном, значит. — Вампир-смерть с косой! — парировал Костя с горящими глазами и тут же, обернувшись к Карлайлу, принял умоляющую позу. — Пап, а можно мне косу? Ну правда, я же почти скелет, одежда чёрная есть, гроб есть, а антураж неполный! Хочу как у настоящей Смерти, я буду тихонько в углу операционной стоять с косой, наводя атмосферу!       Карлайл, не меняя выражения лица, мягко, но с той самой непреклонностью уставшего взрослого, который уже тысячу раз слышал подобные бредни, ответил: — Нет, Эдвард.       Эммет фыркнул от смеха, и даже суровая атмосфера предстоящего испытания немного пошатнулась.       В лесу, куда они вышли, Карлайл начал тихо, методично объяснять Эммету основы: как вычленить нужный запах из общей палитры, как сдерживать первичный порыв, а Костя же, предоставив им заниматься теорией, устроился на пеньке неподалёку: он расставил свои худые, длинные ноги, упираясь пятками в землю, его колени торчали острыми углами, и он, как скучающий подросток, принялся бездумно перебирать пальцами стебли травы и мха, тихо напевая себе под нос какой-то бессвязный мотив из будущего, которого ещё не существовало.       Потом Карлайл сказал: — Начинаем.       И Костя в ту же миллисекунду оказался рядом с ними, его шутливая расслабленность испарилась, сменившись хищной, сфокусированной готовностью.       И всё пошло по предсказанному Карлайлом сценарию, только в разы стремительнее и страшнее: как только запах оленя достиг ноздрей Эммета, в его алых глазах что-то щёлкнуло — разумное, человеческое выражение сменилось плоской, животной яростью, он не просто рванулся вперёд — он будто взорвался на месте, превратившись в сгусток чистой, разрушительной силы. Его прыжок снёс молодую сосну, как спичку, а когда он впился зубами в добычу, это было не убийство, а какое-то первобытное растерзание, сопровождаемое рёвом и хрустом костей — Костя, наблюдая, мысленно сравнил это с собственной первой охотой — неловкой, пугающей, но всё же почти управляемой, а здесь же был чистейший инстинкт, помноженный на чудовищную мощь.       В голове Карлайла, который не сводил глаз с Эммета, прозвучала холодная, как лезвие, мысль:       ...точка невозврата пройдена, необходим сдерживающий манёвр, Эдвард, действуем.       Они сработали синхронно: Карлайл, как тень, метнулся вперёд, отвлекая Эммета резким движением прямо перед его лицом, в тот же миг Костя, используя всю свою вампирскую скорость, оказался сзади, его тонкие, но стальные руки с идеальной точностью, выученной на тренировках с подушками, вцепились в локоть и плечо Эммета, он потянул вниз и на себя, используя вес и инерцию самого гиганта против него, а Карлайл, действуя спереди, завершил манёвр — получился живой, бьющийся капкан из трёх тел. Прошло несколько долгих, тяжёлых минут, наполненных хрипами, рыками и напряжением каждой мышцы, постепенно дикая сила в теле Эммета начала угасать, ярость в его глазах сменилась сначала недоумением, а потом — смущением и шоком.       Он обмяк, и они осторожно отпустили его — Эммет тяжело дышал, глядя на свои окровавленные руки, на растерзанную тушу оленя, его мысли были просты и растерянны:       ...что это, что сейчас было? Это я?       Костя, отряхиваясь, подошёл и шутливо ткнул его плечо кулаком. — Ну, братан, добро пожаловать в клуб! База, обычное дело, я первое время тоже больше походил на мясорубку с ножками, чем на утончённого охотника, всё лицо в крови было, Карлайл потом оттирал, ворча.       Эммет поднял на него взгляд, в его мыслях боролись отвращение к содеянному и попытка принять новые правила игры:       ...это вряд ли нормально, но раз они говорят, что так бывает? Ладно, прорвёмся, надо научиться.       Его внутренний монолог был лишён паники, в нём была простая, мужицкая решимость справиться.       Костя, прочитав это, внутренне расслабился и даже обрадовался.       Розали-то какого брата выцепила: не ноет, не паникует, сразу «прорвёмся»!       Карлайл же, подойдя, начал своё объяснение ровным, успокаивающим тоном, говоря, что такая реакция в рамках нормы для новорожденного, что контроль придет с опытом, но в его мыслях, которые Костя слышал, шла совсем другая оценка:       ...уровень самоконтроля на первом этапе сопоставим с показателями Эсме в её самые сложные периоды, но потенциал агрессии и разрушительных последствий из-за физических данных выше на порядки, полноценные контакты с людьми исключены на неопределённый срок, ни при каких условиях нельзя оставлять его наедине с другим вампиром, не обладающим подавляющей силой, минимум два сопровождающих.       Возвращение домой напоминало сопровождение ценного, но крайне хрупкого и опасного груза — в прихожей Карлайл и Костя, обменявшись взглядами, мягко, но настойчиво повели Эммета не в его комнату, а в ванную. Обычная, довольно просторная ванная комната с чугунной ванной на львиных лапах и медным смесителем вдруг казалась тесной игрушечной комнаткой, куда завели взрослого медведя. — Тебе нужно отмыться, — сказал Карлайл, его голос не допускал возражений.       Эммету, с его текущим уровнем контроля, не доверяли даже самостоятельное обращение с краном — одно неловкое движение, и вместо воды из стены хлынет фонтан, а смеситель превратится в металлический блин.       В итоге Эммет, смущённый, но покорный, сидел на табуретке, а Карлайл, стоя рядом, контролировал процесс, подавая ему пропитанную водой и мылом тряпицу, пока тот неуклюже, но старательно стирал с себя бурые пятна — Костя устроился на крышке туалетного бачка, свесив ноги, и бездумно щёлкал выключателем света, то включая, то выключая его, создавая стробоскопический эффект, и напевал под нос какую-то дурацкую песенку про «мишку косолапого», явно намекая.       Эммет, вытирая шею, спросил, не поднимая глаз: — И как, насколько плохо было по вашим меркам?       Карлайл, оценивающе глянув на него, ответил: — Приемлемо для первого раза, это было ожидаемо.       Костя, перестав щёлкать светом, встрял со своим комментарием: — Мне, честно, было даже интересно посмотреть! Эсме — девушка, у неё всё более не осторожно, а менее грязно было, Розали — вообще уникум, у неё с контролем проблем не было, она сразу холодная и собранная, а ты — первый парень-новорожденный у меня на глазах! Теперь я знаю, как я, наверное, выглядел со стороны: дико и немного страшновато.       Эммет хмыкнул, и тень улыбки тронула его губы. — Ты-то, ты ж мельче, тебя, наверное, проще было остановить. — Ага, — фыркнул Костя, — меня хватали, как буйного пациента в психушке, только без смирительной рубашки, но с полным набором медицинских терминов в качестве усыпляющего, папа мастер на это!       Карлайл, промывая тряпку, мягко, но твёрдо сказал вслух: — Не преувеличивай, Эдвард. — но в его мыслях, которые Костя поймал, прозвучало куда менее дипломатичное:       ...тебя действительно приходилось фиксировать с применением силы в первые месяцы, и да, медицинская терминология является эффективным инструментом для структурирования сознания в состоянии аффекта, а не «усыпляющим».       Потом Карлайл, выжимая тряпку, задал практический вопрос: — Какие вещи из твоего прежнего дома ты хотел бы забрать? Мы можем организовать это, как делали с вещами Розали.       Эммет на мгновение задумался, его лицо стало серьёзным. — А как это, я же для всех мёртв?       Карлайл кивнул и, к удивлению Кости, мысленно обратился к нему:       ...объясни ему процедуру, пока я пойду поговорю с Эсме о размещении его вещей и о том, чтобы она пока держалась подальше от этой части дома, пока запах свежей крови не выветрится полностью.       И, передав Эдварду мысленное поручение, Карлайл вышел, оставив двух «братьев» в ванной.       Костя, с присущей ему сбивчивой, но образной речью, быстро объяснил Эммету схему с «посмертным» изъятием вещей, и гигант, кивнув своей могучей головой, принял этот план как данность, без лишних сомнений или сантиментов, а после этого Костя завёл его в предоставленную Эсме комнату: Эммет, стараясь быть осторожным, всё равно невольно оставлял следы своего присутствия в виде чуть погнутых дверных ручек и паркета, поскрипывавшего под его весом тревожнее обычного.       Очень скоро между ними установился свой, грубоватый, но искренний ритм общения: Эммет, освоившись, начал подкалывать Костю, его низкий голос звучал с добродушной усмешкой: — Мелкий, тебе бы, подкачаться малость, а то дрыщ, ветром сдует, я тебя в карман спрятать могу и забыть.       Костя первое время парировал шутками, но потом, устав от однообразия, включил свою проверенную схему обороны: он внезапно замирал, принимая позу учёного, сводил брови, его золотые глаза становились пронзительными, и он начинал вещать, пародируя сухой, бесстрастный тон Карлайла: — Дорогой Эммет, с точки зрения вампирской физиологии, мускульная гипертрофия не является показателем эффективности, наше тело черпает энергию из иных источников, а излишняя масса лишь создаёт дополнительную нагрузку на суставы при сверхскоростном передвижении, что, как ты мог заметить, является нашим основным способом локомоции, следовательно, твой совет не только бесполезен, но и потенциально вреден с биомеханической точки зрения.       Эммет, слыша этот поток псевдонаучной тарабарщины, просто тупил, его честное лицо отражало полное поражение перед такой словесной атакой, и он, махая рукой, сдавался: — Ладно, ладно, умник, заткнись уже!       Костя же торжествующе хихикал, зная, что нашёл верный способ усмирять великана.       В целом, Костя теперь проводил с Эмметом почти всё время, временно забыв даже о своём отстранении от больницы: впервые за долгие годы он нашёл себе друга-парня, настоящего приятеля, с которым можно было тусоваться, обсуждать что угодно, от абсурдных идей до простых наблюдений за миром — Эммет был не додиком, не занудой, а простым, весёлым, немного грубоватым, но удивительно чутким внутри парнем, который принимал Костю таким, какой он есть — со всеми его шутками и идеями, а это было чертовски круто.       На кухне, наблюдая, как Эммет снова слишком сильно сжимает чашку, оставляя на фарфоре сетку трещин, Костя задумался: как помочь ему с контролем? С ним Карлайл работал жёстко, почти по-военному, фокусируя внимание на каждой мышце, на каждом движении, и это сработало, сейчас, кстати, внимание Карлайла было рассеяно между всеми: Эсме, Розали, новым «ребенком» под названием Эммет — раньше всё доставалось ему, Косте, и он это ценил, хоть и ворчал. Розали Костя помогал через придуманные препятствия, квесты, но что предложить Эммету? Игры: футбол, бадминтон, теннис? Всё это было в 1935 году, но он не был уверен, насколько далеко улетит мяч от удара Эммета, или ракетка не разлетится в его руках на щепки, нужно было что-то, что позволило бы калибровать силу, но не приводило к тотальному разрушению инвентаря.       По сути, ему нужно учиться регулировать импульс, — размышлял Костя, мысленно примеряя на себя роль физика, — не просто сдерживать силу, а дозировать её, чтобы энергия удара шла в мяч, а не в его разрушение или в отдачу, которая опрокинет самого Эммета: но как учить тигра играть с клубком, не разорвав его в клочья?       Параллельно Карлайл, действуя по отработанной с Розали схеме, добыл несколько личных вещей Эммета — простых, небогатых, но дорогих ему: потёртый охотничий нож в самодельных ножнах, фотографию с братьями, выцветшую и смятую, толстую тёплую фланелевую рубашку, завещания, как у Розали, не было — Эммет не из тех, кто писал бы такие бумаги, да и легализовать его смерть пришлось иначе, через «несчастный случай на охоте», но суть была та же: дать новому члену семьи связь с прошлым.       Как-то вечером, сидя в комнате Кости, Эммет, разглядывая свои нехитрые пожитки, спросил: — А ты что себе оставил из прошлого: это что-то важное?       А Костя, не отрываясь от наброска карикатуры, где Карлайл изображался в виде ангела с крыльями из стетоскопов, пожал плечами. — Кольцо моей матери.       Эммет кивнул, а его лицо стало мягче. — Наверное, оно очень красивое: покажешь? — Оно у Эсме, — просто и естественно ответил Костя, как будто говорил о самом обыденном факте.       Эммет улыбнулся, и эта улыбка была тёплой, а в его мыслях проскользнула простая, тронутая мысль:       ...мило, он отдал ей, значит, доверяет, какая хорошая семья.       Костя, поймав этот мысленный отклик, фыркнул и закатил глаза с преувеличенным видом, будто бы его только что уличили в сантиментах, и в тот же миг снизу, из кабинета, донёсся чёткий, беззвучный мысленный упрёк Карлайла:       ...Эдвард, я знаю, что ты закатил глаза, это некультурно и является невербальным сигналом пренебрежения, даже если сделано в шутку.       Эдвард мысленно скривился, но внешне лишь вздохнул, как герой трагедии, а позже, когда он, пытаясь отыграть обиду, выводил на скрипке особенно душераздирающие звуки, Розали, как по расписанию, появилась в дверях его комнаты: она стояла, облокотившись на косяк, её осанка была безупречной, а фигура в простом платье казалась высеченной из мрамора, её глаза сверкали ледяным презрением. — Это что за агония струн? — произнесла она, растягивая слова. — Кажется, даже черви в саду начали выползать на поверхность, чтобы попросить о прекращении этих пыток, ты либо играй, либо отдай инструмент тому, кто не будет оскорблять его достоинство.       Внешне — яд, чистейший яд, но внутри, как знал Костя, она уже устала от его выходок и больше думала о том, как пройдет их с Эсме благотворительный вечер, где она, под маской холодности, на самом деле с трогательной тщательностью пересчитает собранные для детского приюта вещи и мысленно представляла, как они согреют кого-то.       Когда Розали ушла, Эммет, сидевший на полу и наблюдавший за этой перепалкой, подозвал Костю ближе: Эдвард, с готовностью прибежал и уселся рядом. — Слушай, — начал Эммет, его обычно уверенный голос звучал слегка сбивчиво, — она же, Розали, она шикарная, прямо как с картинки, но она ведь наверняка из высшего общества, а я, я простой парень: как я вообще могу хоть издалека на такую красоту смотреть?       Костя фыркнул и принялся размахивать руками. — Эта «красота с картинки» может на каблуках в лесу за оленем гоняться, при этом не запачкав их в грязи, а ты попробуй так пробежать, это ж надо с определённым наклоном корпуса и скоростью, и всё контролировать! Потом выпить кровь, аккуратно, чтобы не облиться, подойти, настучать мне по голове и элегантно заявить, какой я клоун, при этом доставая откуда-то помидор, чтобы швырнуть им мне в нос! Это не девушка, это природное явление в юбке!       Эммет рассмеялся, его смущение немного рассеялось. — Ангел, какая роковая девушка! — Ну раз ангел, — подхватил Костя, — дари цветы! Розочки для Розали — это, конечно, классика, но банально я тебя прямо вижу с огромным букетом простых ромашек — идеально!       Потом же он задумался и покачал головой. — Хотя нет, этой стерве больше подойдёт нарцисс, как намёк: тонко, язвительно, в её стиле.       Эммет слушал, и в его мыслях плескалась тёплая волна благодарности и умиления от этого худого, болтливого «мелкого», который так старался его поддержать, он на автомате хотел потрепать Костю по голове, как старший брат, но вовремя остановил свою мощную руку на полпути, испугавшись, что просто не рассчитает силу и сделает больно — Костя, заметив этот жест, только понимающе улыбнулся своей озорной улыбкой. — Вообще, — наставительно сказал он, — сделай ей что-нибудь приятное, типа как в сказках: обычный парень и принцесса. Девушки, даже такие колючие, в глубине души это обожают. — Легко тебе говорить, — Эммет хмыкнул, — по твоим манерам видно, что ты аристократ, а я...       Костя закатил глаза ещё раз, и снова получил мысленный укор от Карлайла, который он проигнорировал. — Манеры, дорогой мой мишка, — сказал он, — это в меня Карлайл годами вбивал, как таблицу умножения, а так-то я такой же дундук, только в более тощей упаковке и с доступом к библиотеке, так что не парься и действуй от сердца.       И что удивительно, Костя, сам того не осознавая до конца, стал своеобразным мотиватором для Эммета, а Розали хоть внешне и сохраняла ледяную маску, внутренне не могла не восхищаться фигурой Эммета, его необработанной, могучей красотой, его прямотой. Рядом с ним она чувствовала себя как за каменной стеной — надёжно, безопасно, и Костя, читая её мысли, когда она стояла в дверях, язвительно комментируя что-то, но не уходя, видел эту странную привязанность — она не шла на сближение, не читала мысли Эммета, но её присутствие рядом с ними было постоянным, и это забавляло.       Карлайл и Эсме же смотрели на эту троицу с какой-то тихой, тёплой улыбкой, как родители, наблюдающие за играющими детьми.       А однажды Карлайл, стоя в холле, позвал всех вниз своим спокойным, но не терпящим возражений голосом: — Розали, Эммет, ребёнок, идите сюда.       Костя влетел в комнату первым, с ходу начав возмущаться: — Чего это ребёнок? Если уж на то пошло, мы все тут дети: Розали, я, Эммет — все по виду подростки, да Эсме тоже молодая, она тоже!       Карлайл, не повышая голоса, мягко приобнял зашедшую следом Эсме за плечи. — Эсме не считается, — сказал он с лёгкой улыбкой. — А ты, Эдвард, ведёшь себя как ребёнок, вот и получай соответствующее отношение.       Костя сделал вид, что смертельно обиделся, надул щёки и отвёл взгляд, но внутри он и не был против — в этой роли вечного подростка, «ребёнка» семьи, было своё, удобное место.       Но опасность пришла неожиданно: как-то раз, когда Эсме и Розали снова отправились на благотворительный вечер, а Костя увлечённо рисовал у себя в комнате, его пронзила острая, паническая волна мыслей от Эммета, который сидел у окна в своей комнате и смотрел на улицу — мысли были сбивчивыми, тёмными:       ...запах такой близкий, кровь, машина, тот человек, он так похож на... Нет, не могу.       Костя бросил карандаш и рванул с места, одновременно крича в сторону кабинета: — Код красный, пап, бегом сюда, Эммет на грани!       Он на лету сообразил, что со времен Эсме не использовался этот код, но сейчас это было неважно — он влетел в комнату Эммета как раз в тот момент, когда тот, сжав подоконник так, что дерево рассыпалось щепками, делал рывок, чтобы выпрыгнуть — на улице, прямо у их дома, какая-то машина, видимо, сломалась, и водитель, мужчина, открыл капот, порезав руку об острый край, и теперь запах свежей человеческой крови, смешанный с бензином, струился в воздухе, как нестерпимая провокация.       Карлайл появился в дверях в следующее же мгновение: увидев взгляд Эммета — алые глаза, затянутые белой пеленой инстинкта, — он, не произнося ни слова, метнулся вперёд, а Костя, действуя на автопилоте, повторял их первую охотничью схему, но теперь всё было в разы сложнее: Эммет, находясь в помещении, в состоянии срыва, был как разъярённый бык в посудной лавке. Они скрутили его, действуя синхронно, как два хирурга, выполняющих опаснейшую операцию, Костя успел намочить тряпицу из графина с раствором антисептика и сунуть её Эммету под нос, пытаясь перебить человеческий запах, и это помогло на секунду, но было уже поздно.       Раздался страшный грохот, скрежет металла и звон бьющегося стекла: Эммет, вырываясь, всё же успел сделать одно неконтролируемое движение, его плечо, мощное, как таран, ударило в стену дома с такой силой, что ударная волна выбила оконные стёкла, а отдача, как от выстрела пушки, отбросила стоявшую у обочины машину. Она перевернулась несколько раз, прежде чем застыть на крыше в облаке пыли и дыма, человек же, находившийся рядом, был отброшен на несколько метров и теперь лежал неподвижно, его тело было в неестественной позе, а вокруг быстро растекалось тёмное пятно. — Держи его! — скомандовал Карлайл Косте, и его голос впервые за долгое время звучал не как просьба, а как приказ, от которого зависела жизнь, и они, используя всю свою вампирскую скорость и силу, оттащили бьющегося Эммета глубоко в лес, подальше от источника искушения и свидетеля. Только там, среди деревьев, когда запах крови немного рассеялся, а тряпица с раствором наконец подействовала, Эммет начал успокаиваться, его тело обмякло, а в глазах появилось осознание и ужас от содеянного.       Карлайл, не отпуская Эммета, перевёл взгляд на Костю, его лицо было бледным, но абсолютно собранным. — Эдвард, — сказал он чётко, — справишься с человеком, сможешь помочь? Я, как более опытный в силовом удержании, останусь с Эмметом, а тебе нужно вернуться туда и оказать тому человеку помощь, иначе он умрёт от потери крови или травм.       В его мыслях Костя прочитал холодный расчёт:       ...у Эдварда достаточный медицинский опыт, чтобы справиться с неотложной помощью, у меня — большая физическая сила и авторитет, чтобы удержать Эммета в случае повторного срыва, разделение обязанностей оптимально, риск высок, но альтернатива — смерть невинного человека и психологическая травма для Эммета, которую будет невозможно исправить.       Костя, чувствуя, как по его позвоночнику пробегает ледяная волна ответственности, кивнул: он не сказал ни слова, просто развернулся и рванул обратно к дому, к месту аварии, оставляя позади Карлайла, который мягко, но неумолимо удерживал огромного, дрожащего от последствий своего срыва Эммета. Ему предстояло в одиночку, без подсказок, без мысленных команд отца, действовать как врач, как спасатель, как тот, кто должен исправить ошибку, пусть и не свою, но ошибку его семьи. И он бежал, уже просчитывая в голове шаги: остановить кровотечение, оценить переломы, предотвратить шок — в нём не было ни шутки, ни сарказма, только холодная, ясная решимость и странное, почти карлайловское спокойствие перед лицом кризиса.