Часть 20

      Воздух в гостиной был неподвижен и прохладен, но Костя, сидя в кресле у дивана, где лежал спасённый человек, ощущал лишь тонкую, почти неуловимую вибрацию от каждого удара его сердца: он прислушивался к этому ритму, как к тиканью часов, отсчитывающих время до пробуждения, параллельно расчленяя в уме каждую деталь созданной им иллюзии — его взгляд скользил по зашторенным окнам, на которых были разбитые стекла, по полу, где будто остались капли воды и осколки, по аккуратно сложенным у камина дровам – всё это было делом тридцати секунд вампирской скорости и сосредоточенности. Он мысленно восстановил картину: прорвавшаяся труба в подвале, мощный гидроудар, выбивший стёкла, локальный потоп, что логично для старого дома, правдоподобно, неоспоримо. Человек дышал неровно, с хрипотой, его веки вздрагивали, пальцы непроизвольно сжались в кулак, и Костя, уловив резкое изменение в частоте сердечных сокращений – учащённый, тревожный стук, – молнией переместился из дальнего угла комнаты и мягко опустился в кресло у изголовья, взяв в руки толстый медицинский том, позаимствованный из кабинета Карлайла: он открыл книгу на случайной странице, изобразил глубокую заинтересованность, склонив голову, хотя каждым нервом ловил приближающееся пробуждение, пародируя ту непоколебимую, врачебную уверенность, которая так естественно давалась самому Карлайлу.       Интересно, он увидит сначала незнакомый потолок, – мелькнула в голове у Кости шальная, неуместно шутливая мысль, пока он наблюдал, как грудь человека поднимается всё чаще. – Классика, хорошо ещё, что потолок, а не крышку гроба или небо с ангелами, хотя, учитывая наш рацион, ангелы были бы сильно удивлены новой мумии.       Человек застонал, его веки затрепетали и медленно, тяжело поднялись, открыв мутные, полные боли и замешательства глаза, которые беспомощно забегали по комнате, пытаясь ухватить что-то знакомое в незнакомой обстановке: он попытался приподняться на локтях, и Костя, не меняя выражения лица, но внутренне переключившись на максимально мягкий, почти пасторальный тон, положил книгу на колени. — Лежите, пожалуйста, не спешите, — его голос прозвучал спокойно, низко, с правильно поставленными паузами. — У вас было серьёзное потрясение, множественные ушибы, вставать пока рано. — Где я? — хрипло выдавил человек, его взгляд, наконец, сфокусировался на фигуре подростка с неестественно бледной, словно фарфоровой, кожей и странными, слишком проницательными глазами золотистого оттенка. — Ты кто? — Эдвард, — представился Костя, слегка наклоняясь вперёд, но не вторгаясь в личное пространство, сохраняя безопасную дистанцию. — Мой отец — врач, я старался помочь вам, пока родителей нет дома. У нас случилась авария с трубой, — он сделал многозначительную паузу, позволяя человеку самому додумать причину своего состояния. — А вы, судя по всему, оказались рядом в неподходящий момент, я обнаружил вас на лужайке.       Мысли человека, сначала сбивчивые и обрывичные, как плохой радиоприём, стали наползать на сознание Кости, обретая форму.       ...машина, я ехал, но что-то ударило: стекло? Этот мальчик странный такой, слишком спокойный, ещё и в глуши живёт. А где моя машина?       Костя, улавливая этот поток, кивнул, как будто просто угадал вопрос. — Ваш автомобиль, он, к сожалению, сильно пострадал от летящих обломков, — сказал он с искренне-сочувственной интонацией, мысленно отмечая, как в голове человека вспыхивает волна раздражения и готового обвинения. — Я вызвал механиков, они должны подъехать, но, знаете, — он продолжил мягче, вкрадчиво, — мне пришлось оказывать первую помощь, вы были без сознания, с порезами и, возможно, лёгким сотрясением. Вы не помните, может, это вы потеряли контроль над управлением автомобиля, и наш конфуз с домом не имеет к вашему состоянию отношения? Дорога в этом месте очень коварная, особенно после дождя.       Он задавал вопросы не прямо, а как бы предлагал варианты, подталкивая ход мыслей в нужное русло — человек, ещё слабый, с болью в висках, ухватился за эту соломинку, его внутренний монолог замедлился, пошёл по пути самооправдания.       ...а ведь и правда, перед поворотом скользко было, может, и не рассчитал, а этот паренёк вроде помог, странный, но помог. — Наверное, — пробормотал он, отводя взгляд. — Голова раскалывается. — Это ожидаемо, — тут же подхватил Костя, внутренне ликуя. — У меня есть болеутоляющее, которое прописал бы мой отец, есть еще антисептик для порезов вы позволите? — он уже двигался к импровизированной аптечке, демонстрируя решительные, но осторожные действия, продолжая вещать тихим, успокаивающим голосом о важности покоя, о коварстве местных дорог, о чистой случайности, которая свела их пути. Он вплетал в речь мелкие детали – «отец всегда говорит», «по учебнику хирургии», – создавая образ ответственного, начитанного юноши, вынужденного взять на себя взрослые обязанности, и человек, подавленный, сбитый с толку и физически ослабленный, постепенно сдавался, его обвинительный настрой таял, замещаясь смутной благодарностью и желанием поскорее убраться отсюда. Костя ловил каждую его мысль, каждую вспышку сомнения и тут же гасил её новым логичным аргументом, предложением помощи, выражением участия.       И в какой-то момент, когда человек уже согласился принять таблетку и снова закрыл глаза, Костя отшатнулся внутренне.       Ебать, – пронеслось у него в голове с леденящей ясностью. – Я что, только что профессионально промыл ему мозги? Без гипноза, без силы, только словами и пониманием, чего он боится и хочет услышать? Это что было? Карлайл, чертов воспитатель, ты бы гордился, я же тебя пародировал, ну, или ужаснулся.       Процесс «улаживания» занял ещё около часа — Костя помог человеку дойти до его искореженного автомобиля, выразил ещё раз сожаление, договорился с приехавшими механиками об эвакуации, благо, это уже было возможно, хоть и хлопотно, и, не дав человеку опомниться и задать лишних вопросов, ловко посадил его в вызванное такси, заплатив водителю заранее щедрую сумму, чтобы тот отвёз «пострадавшего господина» прямо до дома, не болтая по дороге. Он стоял на пороге, махал вслед уезжающей машине своей неестественно грациозной рукой, а в голове пронеслось:       Слава тебе, Господи, попался не юрист и не полицейский с допросами, а химик, мыслит формулами — идеально, я таких на завтрак ем.       Как только такси скрылось из виду, его фигура растворилась в воздухе, превратившись в размытую тень, которая с безумной скоростью помчалась в сторону леса к семье — он нашёл их быстро, ориентируюсь на отголоски долетающих мыслей: Карлайл, неподвижный, как мраморная статуя, стоял рядом с Эмметом, положив руку ему на плечо, и что-то говорил тихо, непрерывно, его губы едва двигались, а глаза были прикованы к лицу нового члена семьи, Эсме, в нескольких шагах, собирала полевые цветы с такой нежной осторожностью, будто это были хрустальные сосуды, но её взгляд постоянно возвращался к Эммету, полный безмолвной поддержки, Розали стояла чуть поодаль, прислонившись к сосне, её поза была отстранённой, «стервозной», как мысленно обозначил её Костя, но скрещённые на груди руки были сцеплены так сильно, а в её глазах, устремлённых в землю, читалось не раздражение, а жгучее беспокойство и, как это ни парадоксально, глубокое понимание того, что творилось внутри Эммета.       Костя замер на краю поляны, затем выпрямился, приложил руку к виску в шутливом солдатском приветствии и начал доклад, стараясь сохранить деловой тон, но не удержавшись от своих фирменных интонаций. — Ситуация разрешена, господин полковник, — отрапортовал он, опуская руку. — Пострадавший гражданин приведён в сознание, ему оказана медицинская и психологическая помощь, убеждён в собственной вине и случайности происшествия, благополучно отправлен к месту жительства на такси за наш счёт, разрушения в доме объяснены аварией водопровода, угроза разоблачения миновала.       Эммет медленно поднял голову: его обычно добродушное, мощное лицо было искажено внутренней борьбой, в глазах стояла тень стыда. — Спасибо, Эдвард, — его голос звучал глухо, едва слышно. — Я не знал, что так может произойти, я просто услышал его сердце, почувствовал запах, и всё, я будто перестал быть собой.       Эсме сделала шаг вперёд, её рука с нежным цветком потянулась к Эммету, желая коснуться, утешить, но он инстинктивно, резко дёрнулся назад, и в его мыслях Костя ясно прочёл:       ...я могу не сдержаться, я могу задеть, поранить, пожалуйста, не трогайте, вы должны быть в безопасности.       Этот страх ранить близкого кольнул Костю: он, не раздумывая, подошёл и по-братски, хлопнул Эммета по плечу, задержав ладонь на его каменной мускулатуре. — Да брось, всё зашибись, — сказал он уже своим обычным тоном, снимая официальность. — Зато теперь есть опыт, и свои плюсы — я, оказывается, талантливый манипулятор, чуть не зауважал себя! И с людьми вот так, оказывается, можно — мягко, вежливо, без перелома черепов, полезно иногда, что удивительно. И вообще, надо смотреть на всё позитивно!       Карлайл, слушавший молча, кивнул: в его мыслях, холодных и методичных, как скальпель, проскользнула аналитическая ремарка:       ...психологическое давление через подсказываемые альтернативы, эксплуатация чувства вины и дезориентации — эффективно, но рискованно, осторожность не повредит.       Вслух же он произнёс лишь, слегка повысив голос и глядя прямо на Эдварда: — Эдвард, твоя речь, пожалуйста, следи за выражениями.       Розали фыркнула, оттолкнувшись от дерева, её губы изогнулись в язвительной усмешке. — Наш клоун сегодня был особенно убедителен, может, ему действительно стоит попробовать себя в цирке?       Костя повернулся к ней, и их взгляды встретились: в её глазах, помимо насмешки, мелькнуло что-то вроде осознания этих слов – они оба помнили об этой гениальной отмазке. Эдвард вдруг громко рассмеялся, а Розали, отвернувшись, подавила короткий, тихий смешок в ладонь — это был момент странного, почти криминального согласия.       Позже, уже в доме, после нескольких часов относительного спокойствия, когда тени удлинились и дом наполнился вечерней тишиной, громкий треск, похожий на выстрел, разнёсся с верхнего этажа: все, за исключением невозмутимого Карлайла, который лишь поднял бровь над страницей книги, вздрогнули, а через мгновение в гостиную влетели, как два смерча, Розали и Костя, почти сталкиваясь в дверном проёме — Карлайл отложил книгу и направился наверх, а они, как на крыльях, последовали за ним.       В комнате Эммета царил хаос: массивная дубовая кровать, пережившая, наверное, не одно десятилетие, лежала в щепках посередине комнаты, Эммет же стоял посреди обломков, смотря на свои руки с выражением глубочайшего недоумения и новой порции досады, он просто сидел на краю, обдумывая произошедшее днём, и придавил немного сильнее.       Карлайл вошёл, окинул сцену беглым, оценивающим взглядом хирурга, констатирующего факт. — Всё в порядке, Эммет? — спросил он нейтрально.       Розали, прикрыв рот рукой, издала сдавленный, шипящий звук, очень похожий на смех, Костя же не стал сдерживаться: он грохнул так, что, казалось, задрожали новые стёкла в окнах. — Феерично! — воскликнул он, утирая несуществующую слезу. — Ты даже не сексом занимался, а уже мебель ломаешь: это талант, у тебя к этому явная предрасположенность!       Карлайл повернулся к Эдварду, и его движение было стремительным, но не агрессивным — он поднял руку и легонько, символически, приложил указательный палец к собственным губам, а затем, тем же пальцем, мягко ткнул Костю в губы, как ставят печать молчания: это был отцовский, воспитывающий жест. — Я понимаю, что сегодня ты успешно провёл сложный разговор, — сказал Карлайл, и его голос был тих, но в нём звучала сталь. — Использовал вербальное воздействие, суггестивные вопросы, создал альтернативную нарративу для пострадавшего, что требует определённого контроля, но после такого демонстративного успеха контроля над чужим сознанием, пожалуйста, не теряй контроль над собственной речью, ситуация требует сдержанности, а не эскалации напряжения.       В его мыслях Костя уловил холодный, клинический поток:       ...поведенческая коррекция через отрицательное подкрепление шутки, подтверждение полезности действий с одновременным установлением границ, важно не допустить формирования чувства вседозволенности.       Костя повернул голову к Карлайлу, и его лицо озарила широкая, солнечная, по-детски довольная улыбка: его не отчитали, его – поняли, и даже похвалили, в своём странном, медицинском ключе — он получил внимание, это было почти как погладить по голове.       Позже приехали за эвакуированной машиной, Карлайл вышел вести переговоры с водителем эвакуатора – взрослый, респектабельный мужчина, вызывающий доверие, а Костя же, стоя в приоткрытой двери, увидел, как Эммет, притаившийся в тени холла, вдруг сжался, его плечи напряглись, а в глазах вспыхнула знакомая борьба: запах нового человека, его горячая кровь, звук живого сердца – это снова било по нему.       Костя, не раздумывая, сорвался с места, схватил, ставшую уже такой привычной, тряпку и, оказавшись рядом с Эмметом, прикрыл ею ему нос и рот. — Тише, — прошипел он, глядя прямо в помутневшие глаза брата. — Дыши через это, это не кровь, не кровь человека — пахнет странной смесью больницы и моих красок, сосредоточься, — он говорил быстро, тихо, почти заклинательно, одной рукой прижимая салфетку, а другой жестко сжимая плечо Эммета, пытаясь передать через это прикосновение не силу, а скорее якорь, точку опоры, и одновременно, не отрывая взгляда от Эммета, он тихо сказал, зная, что Карлайл услышит: — Пап, быстрее, он не справляется.       Карлайл на пороге, не прерывая вежливой беседы с водителем, лишь слегка ускорил темп разговора, сделал его более заключительным, и через минуту машина уже уезжала, а он был внутри, его прохладные руки легли на виски Эммета с другой стороны — кризис миновал, но напряжение в доме висело в воздухе, густое, как смог.       Именно поэтому семья собралась у камина — не для уюта, а для совета. Карлайл сидел в своём кресле, его поза была прямой, а лицо освещённое прыгающими огоньками, казалось вырезанным из янтаря – прекрасным и непроницаемым. — Сегодняшние события, — начал он, и его голос был лишён эмоций, чист, как дистиллированная вода, — продемонстрировали, что наше текущее местоположение становится неоптимальным с точки зрения безопасности, слишком много людей стало приезжать, находиться рядом.       ...антропогенная нагрузка на эти территории растёт. — Для Эммета, — он кивнул в сторону парня, который сидел, сгорбившись, — такое близкое соседство представляет постоянный, трудно контролируемый стресс-фактор, кроме того, наш нынешний дом, несмотря на все достоинства, мал для нас, нам требуется больше пространства, так что я предлагаю начать подготовку к переезду в более отдалённый, менее населённый район.       Эсме, сидевшая рядом с ним на диване, тут же положила свою руку на его, кивнув, её глаза говорили:       ...что бы ты ни решил, я с тобой.       Для неё дом был там, где Карлайл.       На лице Розали промелькнула сложная гамма чувств: с одной стороны – облегчение, уехать подальше от этого города, от мест, где она умерла в муках, где её изнасиловали, с другой – горькая ностальгия, здесь же она и родилась, здесь были её человеческие корни, пусть и отравленные. В её мыслях Костя уловил острый, колючий ком противоречий но она лишь резко кивнула, стиснув зубы. — Как скажете, Карлайл.       Эммет поднял на него взгляд, в его глазах читалась покорность, которая присуща более младшим членам семьи к главе дома.       Костя, сидевший на балюстраде лестницы, раскачивая ногами, ухмыльнулся. — Опять в дорогу? Ладно, но гроб, ясное дело, опять мой, он мне вместо кота.       Карлайл посмотрел на него, и в уголках его рта дрогнула почти невидимая нить улыбки. — В твоей готовности я не сомневался ни секунды, — произнёс он сухо, и в его теплых, золотых глазах на мгновение отразился огонёк — не от камина, а от чего-то вроде одобрения, прежде чем они снова стали аналитичными, готовыми планировать каждый шаг грядущего переселения в мельчайших, выверенных деталях.       Переезд в небольшое место был не просто сменой локации, а фундаментом для будущих временных скитаний, куда можно возвращаться через определённые промежутки времени. Само место было не городом, а скорее крупным поселением, причём у реки — это была точка сбора и отправки леса, с единственной главной улицей, застроенной неказистыми постройками: конторой лесопромышленника, салуном, лавкой со снастями, почтой и несколькими домами для постоянных жителей — скупщиков, трактирщика, шерифа, остальные жилища, более примитивные, были разбросаны по расчищенным просекам вглубь леса, куда вели грунтовые дороги. Идея Карлайла была проста и гениальна: они впишутся в эту экосистему как одна из многих бригад лесорубов, просто более замкнутая и «семейная».       Карлайл, стоя на пороге временного дома – небольшого, простого строения из тёмного дерева, которое должно было служить фасадом для посторонних глаз, – окидывал взглядом окрестности с холодной аналитичностью таксономиста, классифицирующего новый вид. Воздух был насыщен влагой и запахом хвои, гниющих листьев и далёкого, едва уловимого даже для вампирского обоняния, дыма человеческих очагов, разбросанных по расчищенным участкам. — Этот дом будет нашим временным операционным базисом, — произнёс он, обращаясь к семье, собравшейся позади него, а его голос, как всегда, был мягким, отцовски-успокаивающим внешне, но в интонациях сквозила непреклонная сталь. — Это просто публичная витрина, здесь мы будем соответствовать образу обычной семьи лесорубов, имеющей дело с управлением участками, доставшимися от покойного компаньона моего отца, мистера Джона, — он сделал паузу, позволяя этому имени, этому призраку из вымышленного прошлого, обрести вес. — Основное же жилище мы построим неподалёку, в большей уединённости.       Эммет, чьи гигантские плечи почти касались косяков, оглядел тесные стены. — Я, в принципе, могу построить, знаю как, — в его голосе звучала надежда быть полезным.       Розали фыркнула, окинув его скептическим взглядом с головы до ног. — И первым же движением вгонишь балку перекрытия в землю по самую кровлю, — произнесла она язвительно, но в её мыслях не было злобы, лишь насмешливый, почти нежный сарказм. — Силу свою ты пока измеряешь только в сломанных предметах, строитель.       Эммет смущённо опустил голову, и Костя, наблюдавший за сценой, с трудом сдержал смех — в итоге для строительства большого дома решили нанять бригаду рабочих из Порт-Анджелеса, но планировкой и чертежами займутся Эсме, чьё мягкое, художественное видение идеального дома для семьи сочетается с практическими советами Эммета, который действительно разбирался в конструкции срубов и основах плотницкого дела. — Эммет, — Карлайл повернулся к самому мощному члену семьи, — твои физические данные идеально соответствуют требованиям профессии лесоруба, однако твоё непосредственное присутствие среди людей пока остаётся фактором риска из-за контроля над голодом, ты будешь работать на дистанции, в пределах видимости, но вне зоны непосредственного контакта.       Эммет кивнул, его большое лицо выражало серьёзное понимание: он уже мысленно примерял роль титана леса, валящего деревья одним ударом, но Карлайл продолжал, обращаясь теперь к Розали: — Розали, твоя внешность слишком выдающаяся для этого места, чрезмерная красота привлекает ненужное внимание, провоцирует вопросы и память, тебе также следует минимизировать контакты.       Розали фыркнула, её прекрасные губы изогнулись в высокомерную усмешку. — О, не беспокойтесь, я не горю желанием пачкать платья в этой грязи и позировать на глазах у каких-то дровосеков, — сказала она вслух, но в её мыслях, которые Костя поймал мгновенно, промелькнуло совсем иное: забавное, почти детское возбуждение от этой игры в прятки, от осознания, что её неземная красота — не дар, а помеха, которую нужно скрывать, как тайное оружие, что казалось ироничным и забавным.       Легенда же была выстроена безупречно: Карлайл Каллен — глава семейного предприятия, унаследовавший дело, Эдвард Каллен — его приемный сын, болезненный, хрупкий юноша, чьё здоровье требует чистого лесного воздуха и покоя, поэтому история о том, что Карлайл изучал медицину, чтобы ухаживать за мальчиком, и одновременно управлял лесным бизнесом, казалась жителям этого поселения трогательной и вызывала уважение. Эммет и Розали были «остальной бригадой» — рабочими, которые почти не покидали делянку, занимаясь тяжёлым трудом, Эсме же существовала в полутени — её редко видели в посёлке, она была «женой, которая ведёт домашнее хозяйство в лагере».       Именно эта легенда породила множество смешных для Кости ситуаций, особенно когда ему и Карлайлу приходилось «выходить в свет» — посещать лавку или говорить со скупщиком леса, суровым ирландцем с вечными подозрениями в глазах.       Однажды, в лавке, где продавались консервы, мука и прочий скарб, Карлайл, с неподражаемой, вежливой серьёзностью, устроил целое представление, а Костя, изображая слабость, прислонился к прилавку, искусственно замедлив дыхание. — Эдвард, сынок, тебе нехорошо? — спросил Карлайл, его голос наполнился искренним, отцовским беспокойством, он положил прохладную ладонь Эдварду на лоб, имитируя проверку температуры. — Лоб горячий, ты опять, видимо, переутомился, — он обратился к смотрящей на них с жалостью жене лавочника. — У него астенический синдром, осложнённый лёгочной слабостью, постоянный контроль за аэрацией и минимизация физических нагрузок, понимаете, критически важны, но он так рвётся помочь с делами…       Костя, внутренне корчась от смеха, подавил кашель и прошептал: — Всё хорошо, пап, просто душно немного... — Видите? — Карлайл многозначительно вздохнул, продолжая держать руку на лбу Эдварда. — Тахипноэ на фоне психосоматики, нам нужно срочно вернуться, провести ингаляцию и полный покой, поэтому, пожалуйста, рассчитайте нас побыстрее, — он оплатил покупки, кивнул сочувствующей женщине и, обняв Эдварда за плечи, аккуратно вывел его из лавки.       Как только они скрылись за поворотом, Костя взорвался беззвучным, судорожным хохотом, держась за живот. — «Тахипноэ на фоне психосоматики»! — выдохнул он, едва выговаривая слова. — Пап, да ты гений, она же вообще не поняла ни слова, но посмотрела на меня, как на умирающего лебедя!       Карлайл позволил себе лёгкую улыбку, но в его мыслях был строгий анализ:       ...демонстрация уязвимости усиливает легитимность легенды, вызывает эмпатию и снижает уровень критического восприятия, роль больного требует минимальной, но убедительной симуляции симптомов вегетативной дисфункции.       Другой раз, когда важный мистер приехал на делянку принимать «урожай» — аккуратно сложенные у реки гигантские стволы, которые Каллены заготавливали с вампирской скоростью, — Карлайл и Костя вышли на встречу, Эммет же, заранее предупреждённый, находился в полумиле от них, на фоне леса, и методично, с преувеличенной медлительностью, для человеческого глаза, работал огромной двуручной пилой над очередной сосной — это было чистой воды театр: мощная фигура вдалеке, слышимый стук топора и скрип пилы, создавали иллюзию кипучей деятельности целой бригады. — Ваши работники, мистер Каллен, просто неутомимы, — проворчал мужчина, сверяя количество стволов со своей тетрадью. — Но чертовски необщительны, никогда не подходят, не выпьют виски. — Они очень сосредоточены на работе, — мягко ответил Карлайл. — А Эммет, тот, что вдалеке, он просто стесняется, силач, но дикарём вырос, боюсь, его манеры могут смутить цивилизованного человека.       Костя, стоя рядом, слушал мысли этого мужчины:       ...странные эти Каллены, отец с сыном — один слишком уж интеллигентный, что он тут забыл вообще, другой — ходячий труп, а рабочие — словно призраки в лесу, но все делают исправно, и качество отменное, что ж, дело есть дело.       В этот момент с противоположной стороны леса, скрыто от всех, донёсся едва слышный для человеческого уха, но ясный для них звук — треск ломающегося дерева и приглушённое, сдержанное ругательство Розали, которая, видимо, помогала Эммету валить дерево в нужном направлении, Костя же поймал её мысленный всплеск, полный раздражения и азарта:       ...чёрт, почти на ту палатку: идиот, я же говорила, левее!       Наша «бригада» работает с огоньком, — Костя кашлянул в кулак, скрывая улыбку,       Жизнь в тесном домике тоже была источником комичных моментов: комната Эдварда и Эммета была их общей — Карлайл решил, что так Эдвард сможет незаметно помогать Эммету контролировать себя, быть рядом в моменты напряжения.       Эммет же, пытаясь быть галантным, как видел такое в отношениях Карлайла и Эсме, но не имея ни малейшего понятия о том, как это работает, постоянно попадал впросак: он мог принести Розали идеально отёсанный, но весящий центнер «букет» из цельных берёзовых чурбаков, полный дурацкой гордости, или, пытаясь пропустить её в дверь, с такой силой распахивал её, что петли срывало с петель — Розали реагировала на это ледяными взглядами и язвительными комментариями, но Костя, читая её мысли, видел не раздражение, а странное, растущее любопытство и даже умиление этой несуразной силой, она была с ним в своей стихии — не в салонах, а в лесу, где его мощь была не недостатком, а сутью, и её собственный, смертоносный шик начинал обретать здесь, среди гигантских деревьев и простых вещей, какую-то новую, более неземную форму.       Костя иногда, глядя на их танцевальные, полные взаимного непонимания и тяготения взаимодействия, ловил себя на мысли, что улыбается, как идиот — он даже шепнул как-то Эммету, застав того за полировкой куска окаменевшего дерева, который он якобы хотел подарить Розали: — Ты на верном пути, качок наш, ей нравится, когда вещь либо совершенна, либо абсолютно безнадёжна, а ты — безнадёжно милый, — Эммет сиял, как маяк.       Однажды вечером, когда семья собралась в тесной гостиной временного домика, Карлайл, вернувшийся с одной из своих «прогулок», которые часто служили разведкой, попросил внимания: его лицо было спокойным, но в золотых глазах читалась собранность, готовность к вскрытию сложного случая. — Я вступил в контакт с определенным местным населением, — начал он, тщательно подбирая слова, его тон был нейтральным, — С теми, кто охраняет эти территории с незапамятных времён, они известны как оборотни.       В комнате повисла тишина: Эсме инстинктивно придвинулась ближе к Карлайлу, Эммет нахмурился, Розали замерла, её взгляд стал острым, как бритва, а Костя вытянулся на своей табуретке, мысленно уже листая страницы известного ему канона, но сохраняя маску любопытства. — Оборотни? — переспросил Эммет, его голос прозвучал глухо. — Вроде тех, из сказок, которые с луной и всем таким? — Биологический механизм их трансформации отличается от фольклорного, — тут же поправил Карлайл, переходя в свой привычный, аналитический режим, — Это не ликантропия в классическом понимании, а скорее наследственная, спонтанно активируемая в присутствии нашего вида способность к морфозу, они превращаются не в волков, а в крупных, волкоподобных существ, чья ДНК, предположительно… — Пап, — мягко прервал его Эдвард, — Проще давай, как для тупых: они опасны?       Карлайл кивнул, благодарный за возврат к сути. — Потенциально — да, контакт может привести к летальному исходу, однако в данный момент их мало, они молоды и заинтересованы в сохранении статус-кво — я веду переговоры о разделе территорий и ненападении. — Летальный исход, — повторил Костя, свистя сквозь зубы. — То есть, они нас могут того? — Теоретически, при непосредственном контакте и достаточной травматизации — да, — подтвердил Карлайл, и его мягкий тон делал это заявление почему-то ещё более весомым. — Но они не заинтересованы в войне, которая привлечёт внимание.       Эммет долго молчал, переваривая информацию, а потом он медленно поднял голову, и его взгляд был не на Карлайле, а на Розали — он с неловкостью пересел с кресла на пол у её ног, огромный, неуклюжий, как медвежонок. — Ну что ж, — произнёс он, и его голос был неожиданно твёрдым. — Я согласен на смерть, я готов, но перед этим, — он посмотрел прямо на Розали, его глаза, обычно весёлые, были серьёзны, — Прекрасная Розали, станешь ли ты моей леди?       Розали замерла: её щеки, казалось, могли бы покраснеть, будь в них кровь. Она фыркнула, отводя взгляд к камину, её губы изогнулись в привычную, высокомерную усмешку. — Какая нелепая постановка вопроса в условиях возможного конфликта с оборотнями, совершенно лишённая романтики, — но в её мыслях, которые Костя поймал ясно и чисто, бушевала буря совсем иных эмоций:       ...идиот, глупый, неловкий, сильный идиот: но почему это звучит так правильно?       Костя не выдержал: он закатился таким искренним, громовым хохотом, что, казалось, с полок посыпалась пыль. — Эммет, вашу ж маковку! — выдохнул он, едва переводя дух. — Это тебе не «перед атакой признайся в любви и получи от дамы платочек»!       Карлайл скрестил руки на груди и закрыл глаза, сделав долгий, выразительный вдох: в его мыслях пронеслась цепочка терминов:       ...импульсивное социальное действие на фоне стрессового стимула, попытка экзистенциального закрепления связи — типично для незрелой, но сильной эмоциональной системы.       Вслух же он только с тихим, родительским стоном прошептал: — Дети мои, Боже, даруй мне терпение.       Потом он открыл глаза, и взгляд его снова стал ясным и твёрдым. — Никто не умрёт, — сказал он чётко, будто зачитывая диагноз. — Переговоры ведутся, вопрос в другом: готовы ли мы, как семья, согласиться на такое соседство? Принять риски, но получить взамен относительную стабильность и право на эту землю?