Глава 12: Как исчезнуть

      Есть просто мастерство, а есть — истинный дар.       Истинный дар — это то, как Экко расправлялась с Мусорными тварями.       Она разносила их в щепки за считанные секунды.       Огромные металлические кубики — шипастые, тяжелые, выглядящие почти комично на фоне её хрупкой фигуры — описывали в воздухе жестокие дуги. Каждый удар в загрязненной зоне отзывался металлическим визгом, за которым следовал влажный хруст, она крушила загрязненных тварей не задумываясь, без малейшего колебания. Она двигалась как бездомная собака, которая всю жизнь дралась за объедки — маленькая, но свирепая, быстрая, но безумная.       Вокруг неё дымилась земля. Воздух вонял железом, паленой пластмассой и мазутом. И Экко улыбалась сквозь всё это.              — Хм.       Тамзи издал этот звук, похожий на вибрирующую струну скрипки — мягкий, резонирующий, тревожный. Он сидел за рулем джипа, когда они отъезжали от зоны, и его голова была склонена с тем пугающим изяществом, на которое был способен только он. Его желтые глаза без зрачков скользнули по ней, оценивая с холодным расчетом.       Экко фыркнула:              — Что?       В ней всё еще бурлил адреналин: кожа горела, волосы растрепались и выбились из кос, а полосы мазута на руках и щеке походили на боевой окрас. Грудь вздымалась слишком часто. Глаза горели слишком ярко. Она выглядела так, будто её протащили через мусорную кучу, и она вышла из этой схватки победителем.       Выражение лица Тамзи не изменилось. Не смягчилось. Не обострилось. Он просто наблюдал.       — В тебе накопилось столько гнева, — мягко произнес он, — для такого… крошечного тела.       Экко закатила глаза, поправляя кожаные ремни, охватывающие её бедра.       — Лучше я направлю его на Мусорных зверей.       — Хм-м. Верно. — Его голос почти не поменялся, гладкий, как шелк, с каким-то странным мурлыканьем. В Тамзи была эта необъяснимая безмятежность — словно он жил под водой и общался вибрациями, а не звуками. Экко он нравился. Почти. Но что-то в нем её напрягало. Что-то, чего она не могла понять.       Может, то, как он никогда ни на что не реагировал.       Или то, что он никогда не моргал.       — А куда ты направляла его раньше? — спросил он легко, будто говорил о погоде.       Экко пожала плечами, поудобнее устраиваясь на пассажирском сиденье и перебирая розовые кубики на своем запястье. Её большой палец коснулся вмятины, которую она когда-то случайно оставила. Ей нравилось это несовершенство.       — Да куда придется, — буркнула она. — Воровала, наверное.       Тамзи снова хмыкнул — долгой, любопытствующей нотой.       — М-м. Да. Воровство… это продуктивно, — медленно произнес он, будто пробуя слово на вкус. — Лучше, чем сгорать изнутри.       Экко моргнула:       — Сгорать изнутри?       — Ты сгораешь, когда эмоциям некуда деться. — Его взгляд скользнул к её запястью. — Ты научилась выплёскивать это наружу, а не внутрь. Тебе это подходит.       Экко фыркнула, глядя в окно на пролетающие мимо заброшенные здания.       — Я не сгораю, Тамзи.       — О, — сказал он тихо, почти нежно. — Еще как сгораешь.       Экко метнула в него короткий взгляд — острый, защитный, автоматический. Она ненавидела то, как он видел её насквозь. Не так, как Энджин, с той его самодовольной, бесящей проницательностью. И не так, как Май: по сестринскому инстинкту.       Тамзи видел её насквозь, как стекло.       Будто он читал извилины её мозга, а не выражение лица.       Она уперлась языком в щеку, челюсть напряглась. Она замялась — и возненавидела себя за это, — но всё же позволила вопросу сорваться с губ.       — Что… — она сглотнула, глядя на проносящиеся мимо кучи мусора и избегая тяжести его жуткого взгляда. — Что Энджин говорил обо мне? Ну… что он рассказывал вам всем… раньше.       Джип дребезжал. Пустоши расплывались перед глазами.       Тамзи хмыкнул. Долгая, низкая нота, в которой не было ни осуждения, ни сочувствия.       Она просто была.       Его взгляд был устремлен вперед. Руки на руле. Спина прямая. Та самая нервирующая поза человека, которому не нужно шевелиться, чтобы показать, что он начеку.       Молчание затянулось.       Слишком надолго.       У Экко мурашки пошли по коже. Тамзи чувствовал себя в тишине как рыба в воде. Она же в ней тонула.       Наконец…       — В основном он говорил о тебе Семиу, — ровно произнес Тамси. Голос его был вкрадчивым и пугающе мягким. — Очень лично.       Экко окаменела.       — Лично? — её голос надломился прямо посередине.       Тамзи кивнул.       — М-м. В смысле… интимно. Откровенно. Спьяну. Когда речь заходила о тебе, он не сдерживался, но только с Семиу.       Кто бы сомневался. Семиу знала всё.       Тамзи продолжал, его тон был настолько нейтральным, что слова казались скорее препарированием, чем разговором.       — А что до остальных? Мы знали лишь то, что ты та девчонка, которая сделала эскизы для его татуировок.       Экко моргнула. Один раз. Сильно.       И это всё? Это всё, что Энджин позволил им знать?       Ни слова о тех украденных ночах. Ни о прошептанных обещаниях. Ни о синяках, которые они оставляли друг на друге, прячась от гнева Силко. Ни о том, как она засыпала в его майке. Ни о том, как он однажды сказал ей, что она выживет в любой заварухе, потому что сердце у неё больше, чем у него.       Просто.       Девчонка, сделавшая эскизы.       Челюсти Экко сжались.       Руки Тамзи на руле сместились, кожа обивки скрипнула.       — Ты кажешься… разочарованной, — пробормотал он, не отрывая взгляда от дороги.       — Ничуть, — отрезала Экко. Очередная ложь.       Тамзи не стал её уличать. Ему это было не нужно. Он просто снова хмыкнул — мягко, всезнающе, почти сочувственно.       — Как я и сказал, — ответил он, — ты сгораешь наружу.       Экко цыкнула, резкий звук рикошетом отскочил от металлических стен джипа.       — Плевать. Я не разочарована.       — Отсутствие деталей говорит само за себя, — ровно парировал Тамзи.       И снова это — намеренное, едва уловимое давление. В его голосе не было издевки или желчи. Только… устойчивость. Контроль. Скальпель, а не клинок. Он прощупывал её. Проверял, не отслоится ли хоть один крошечный пласт той брони, которую она так тщательно наварила.       Экко чувствовала напряжение в челюсти. Джип гремел по неровной земле, вибрация отдавалась ей в ботинки. Он делал это специально. И что хуже всего — у него отлично получалось.       Тамзи даже не смотрел на неё. Он сидел ровно, расслабленно, спрятав одну руку в рукав, как монах, притворяющийся, что он не самая опасная и одновременно тихая угроза среди Чистильщиков.       Экко ненавидела это спокойствие. Ненавидела то, как рядом с ним её раздражение казалось детским.       — Думаешь, знаешь что-то, чего не знаю я? — пробормотала она, ерзая на сиденье и бросая на него бирюзовый взгляд.       — Я знаю, что Энджин не выбирает людей просто так, — просто ответил он. — Тебя это должно утешать.       — Утешать, — эхом отозвалась она с коротким смешком. — Ну да.       Джип взвизгнул тормозами, когда Тамзи нажал на педаль, впереди гостеприимно вырос штаб Чистильщиков.       — Ты всегда так разговариваешь? — буркнула она.       — Как «так»? — Тамзи не смотрел на неё. Не было нужды. Она и без этого чувствовала его внимание: ту неуютную, тихую проницательность.       — Будто пытаешься донести мысль, для которой я слишком тупая, чтобы понять.       — Если бы ты была слишком тупа, чтобы понять её, — мягко сказал Тамзи, — я бы не утруждал себя объяснениями.       Её челюсть напряглась. Черт бы его побрал.       Она была готова закончить этот тесный психологический поединок. Но когда Тамзи заглушил мотор и они распахнули двери машины, оба ступили на пыльную землю, то тут же раздался голос, подобный взрыву мины.       — ЭККО, КАКОГО ХЕРА У ТЕБЯ НА ЛИЦЕ?!       Делмон. Второй участник команды «Игер» и неофициальная мамочка, но у этой мамочки в карманах лежали травмоопасные секаторы, а на лбу вечно пульсировала жилка от раздражения.       Экко не успела и глазом моргнуть, как Делмон подлетел к ней, схватил за подбородок двумя пальцами и повернул лицом к яркому свету прожекторов.       — ЧТО ТЫ НАТВОРИЛА?! ЭТО МАЗУТ? ТАМЗИ, ТЫ ОПЯТЬ ПОЗВОЛИЛ ЕЙ ЛЕЗТЬ КУДА НЕ НАДО?!       Тамзи вежливо поклонился:       — Я осуществлял надзор.       — ТЫ ОСУЩЕСТВЛЯЛ НАДЗОР ЗА БЛЕНДЕРОМ! — рявкнул Делмон.       Экко попыталась вырваться из железной хватки.       — Это просто пыль, Дел, остынь…       — ПЫЛЬ НЕ ПОХОЖА НА ЭМОЦИОНАЛЬНУЮ НЕСТАБИЛЬНОСТЬ! — гавкнул Делмон, уже потянувшись за шлангом.       Тамзи, сволочь такая, почти улыбнулся. Она заметила едва уловимое движение в уголке его рта.       Экко метнула в него испепеляющий взгляд. Он склонил голову в легком поклоне: издевательском или уважительном, попробуй разбери.       — С ней всё в порядке, — мягко сказал Тамзи.       — И ТОЧНО НЕ БЛАГОДАРЯ ТЕБЕ! — отрезал Делмон.       Экко проскочила мимо обоих, но перед этим поймала взгляд Тамзи: оценивающий, любопытный, всё еще прощупывающий её границы.       Это ещё не конец.       И Экко ненавидела то, что где-то в глубине души знала: он тоже это понимает.

***

      — Вижу, ты стала проводить время с Тамзи, — голос Корвуса вплыл в пространство, как нечто заранее обдуманное, гладкое и обманчиво нежное. — Вне миссий.       Экко замерла в дверях, не снимая руки с косяка. Ей не нравилось то, как он вечно всё узнавал прежде, чем она успевала проронить хоть слово. У этого человека был такой талант вскрывать людей, будто он чистил фрукты.       Корвус мазнул двумя пальцами по воздуху, приглашая её войти — медленно и элегантно, словно дирижируя невидимым оркестром. В его кабинете царил полумрак, наполненный теплым светом янтарных ламп, на полках теснились старые накопители данных и склянки с аккуратными этикетками. Воздух слабо пах железом и чем-то травяным, то ли чаем, то ли лекарством, которое он никогда не упоминал, что употребляет.       Экко всё же вошла. Еженедельные беседы. То, на чем он настоял.       — Он странный, — буркнула она, прислонившись плечом к стене. Скрестила руки и лениво перенесла вес на одну ногу, притворяясь более расслабленной, чем была на самом деле. — Жуткий даже.       Корвус хмыкнул: негромко и понимающе. Закрыл журнал точным движением пальцев.       — М-м. Он видит людей с редкой ясностью.       — Ага. Я и говорю. Жуть.       По губам Корвуса скользнула едва заметная улыбка.       Экко отвела взгляд, уставившись на трещину в полу.       — …Он видит меня насквозь, — пробормотала она, толкая носком сапога металлический выступ. — Не так, как Энджин. Или Май. — Она цокнула языком. — Это раздражает.       Взгляд Корвуса чуть обострился.       — И всё же, — произнес он легко, — тебе приятна его компания?       Экко фыркнула.       — Я бы не сказала «приятна». — пальцы забарабанили по плечу. — Скорее… терпимо, без желания выпрыгнуть в окно.       Корвус вскинул бровь.       Она вздохнула.       — …Ну, я и с Делмоном вожусь. Просто… на миссиях криков и так хватает. А Делмон — он всегда… — пальцы бестолково дернулись в воздухе. — Громкий. Постоянно громкий.       Корвус откинулся в кресле, свободно сложив руки. Большой палец с серебряным кольцом заскользил по костяшке, привычка, появлявшаяся у него всякий раз, когда он анализировал чьи-то слова.       — А Тамзи — тихий, — подытожил он.       Бирюзовые глаза Экко метнулись к нему, сузившись в ожидании подвоха.       — Он тихий как-то неправильно, — наконец выдавила она. — Не спокойно. А просто… наблюдательно. Думает. Выжидает. — Она пожала плечами, но это не скрыло дрожи в её голосе. — Ощущение, будто он читает книгу, а я её обложка.       — Хм. — Корвус склонил голову набок. — Люди, которые не любят быть на виду, часто находят такое неуютным.       Экко ощетинилась.       — Я не говорила, что мне это не нравится.       — Нет, — пробормотал Корвус, и его взгляд смягчился. — Не говорила.       Под ребрами зажглось что-то горячее, раздраженное и странно беззащитное. Она снова отвернулась, бормоча под нос:       — …Всё равно он жуткий.       Улыбка Корвуса стала малость отчетливее.       Он с изящной точностью открыл другую папку, бумага зашелестела под его пальцами. Он обращался с документами так же, как с людьми: бережно, обдуманно, никогда не выдавая, насколько остр его ум на самом деле. Экко казалось, будто он сверяет список продуктов, а не разбирает запутанный клубок её душевного состояния.       — Энджин стал… заходить ко мне необычайно часто в последнее время, — прогудел он, не отрываясь от страницы.       Челюсть Экко сжалась. Она опустила взгляд на розовые кости, привязанные к запястью, перебирая их грани, пока они не застучали друг о друга в мягком, неспокойном ритме.       — Ну да. Что ж, — она резко выдохнула носом. — Он думает, что всё может просто… испариться. Будто я однажды проснусь и забуду, что… — она оборвала фразу, стиснув зубы. — Забуду всё.       Корвус не давил. Не шевелился. Даже не моргал слишком часто. Просто ждал.       Экко ненавидела то, насколько эффективно это работало.       — Я всё еще злюсь на него, — пробормотала она, катая кости между пальцами. — На тебя. На это гребаное место. На всех вас. — Голос надломился, но она тут же взяла его под контроль. — Я не знаю, смогу ли я это переступить.       Дыхание стало прерывистым и тихим, она сверлила взглядом пол между ботинками. На предплечье показался мазок масла, когда она отбросила волосы. В этой залитой теплым светом комнате она вдруг почувствовала себя совсем маленькой, поглощенной тенями и воспоминаниями, которые никогда не хотела нести.       — Он бросил меня, — сказала она тише. — Он знал, кто за мной следит. Кто ждет шанса вонзить свои когти поглубже. Он знал. — Она тяжело сглотнула. — И всё равно ушел.       Пальцы Корвуса замерли на папке.       Воцарилась долгая, тяжелая тишина, густая, но не удушающая, полная, но не навязчивая. Он осторожно отложил бумаги.       — Силко, — тихо произнес он.       Экко вздрогнула.       Одно только имя полоснуло по чему-то живому внутри.       Взгляд Корвуса смягчился. Не с жалостью, а глубоким, тревожным пониманием. Таким, от которого кажется, будто кто-то приглушил свет, чтобы получше изучить тени на твоем лице.       — Он не из тех, кого легко забыть, — прошептал Корвус. — Или тот, кто легко прощает. А ты, — добавил он, не сводя с неё пристального взгляда — никогда не была из тех, кто излечивается по приказу, верно?       Экко часто заморгала. Горло сдавило, но она скрыла это за коротким смешком.       — Еще бы.       Уголок рта Корвуса едва заметно приподнялся.       — Если хочешь, — его голос зазвучал спокойно и низко, — мы можем поговорить о нем. Или о твоем гневе. Или об Энджине. Порядок выбирай сама. Или помолчим.       Экко долго смотрела на него, её бирюзовые глаза блестели, влажно и яростно.       Затем она пробормотала:       — …Ненавижу, насколько ты спокойный.       Корвус слабо улыбнулся.       — Я знаю.       Экко фыркнула, челюсти сжались, когда она принялась постукивать носком ботинка по тонкой щели в половицах. Тихий ток… ток… ток отдавался громче, чем следовало. Пальцы снова впились в кости, крутя и натягивая шнурок, пока тот не впился в запястье.       — Май всегда говорила, что Силко был… — она втянула воздух сквозь зубы, косясь на Корвуса так, будто у того внезапно выросли клыки. — Помешан на мне. Или типа того.       Она закатила глаза слишком быстро, слишком резко, словно пытаясь отогнать эти слова прежде, чем они успеют осесть.       — В смысле… никаким он не был «отцом». Хотя я это утверждала тогда. Как идиотка.       Взгляд Корвуса оставался неподвижен. Ни тени осуждения.       Экко это бесило.       Она сглотнула, гортань дернулась, она упорно смотрела в пол.       — Наши отношения были… пожалуй, более извращенными, чем я когда-либо захочу признать.       Голос упал до хрипоты. Обнаженный.       — Этот человек не видел во мне дочь. Он видел вещь, которой владел.       Комната словно сжалась. Воздух стал горячее. Кожу покалывало от воспоминаний, которым она была не рада. Она до белизны в костяшках сжала кубики в кулаке.       — Энджин это видел, — выдохнула она. Наконец подняла глаза: бирюзовые, затравленные, полные ярости. — Каждый раз, когда Силко подходил слишком близко. Каждый раз, когда он рассуждал о моем потенциале, будто о каком-то имуществе — Энджин видел это. Он ненавидел это. Ненавидел его.       Губы вытянулись в тонкую линию.       — И он всё равно оставил меня там.       В голосе прорезалась опасная дрожь, но она тут же подавила её, выпрямив спину.       — Я даже не знаю, кем это делает их обоих, если честно.       Она резко отвернулась, моргая, чтобы прогнать жар из глаз, словно эти слезы оскорбляли её физически.       Корвус медленно выдохнул. Ни удивления, ни потрясения. Только… непоколебимость. Он смотрел на неё так, словно она наконец вскрыла один из тех ящиков, что сама же заварила внутри себя наглухо.

***

      — Еще раз, — прохрипела Май, отталкиваясь от потертых тренировочных матов. Ладони горели, дыхание было прерывистым и горячим, но сиреневые глаза сияли: остро, упрямо, отказываясь гаснуть.       Занка вздохнул так, словно был на пару десятков лет старше и в разы драматичнее, чем полагалось в его возрасте. Он крутанул свой посох, заставив металл прогудеть в воздухе, и закинул его на плечо.       — Я ронял тебя уже… раз шесть. — Он нацелил кончик посоха ей в лоб. — Сосредоточься, Фиолетовая, или на сегодня закончим.       Май поморщилась от прозвища и убрала потные пряди за ухо, расправляя плечи.       — Я дралась с отморозками повыше тебя, — огрызнулась она, снова принимая стойку: ноги на ширине плеч, пальцы напряжены.       Занка хмыкнул, перенося вес тела с бесячей ленивой грацией. Маллет только добавлял ему самодовольствия.       — У отморозков нет такой подготовки, как у меня, Фиолетовая, — протянул он. — К тому же, половина твоих бандитов разбегается с криками, стоит тебе только зыркнуть на них.       Губы Май дрогнули — то ли в попытке сдержать улыбку, то ли зарычав, даже она сама не была уверена.       — Может, они кричат, потому что видят твою стрижку у меня за спиной?       — Ого. — Глаза Занки азартно блеснули синевой. — Значит, зубы еще остались, чтобы кусаться.       Он стукнул посохом об пол и впервые с начала тренировки выпрямился. Ленивая расслабленность стекла с него, как вода со стали. Лицо стало сосредоточенным. Опасным. Уровень выше, чем спарринг.       Сердце Май запнулось, а затем пустилось вскачь.       Занка шагнул вперед, держа посох низко, его голос стал тише и серьезнее.       — Ну давай, Фиолетовая, — прошептал он. — Покажи, что ты еще не выдохлась.       Это было единственное предупреждение.       Занка кинулся в атаку.       Май пригнулась. Слишком медленно. Посох задел плечо, разворачивая её на месте, но на этот раз она удержалась на ногах, отскочив назад, а не упав. Подошвы проскрежетали по мату, дыхание перехватило, глаза полыхнули огнем.       Она бросилась в ответ, быстрее, безрассуднее, упрямее. Именно так, как он ненавидел и чем втайне восхищался.       Занка невольно ухмыльнулся.       — Вот она.       Май нырнула под следующий замах: не изящно, но быстро. Резко. На чистом упрямом инстинкте. Она уперлась ладонью в пол и использовала её как опору, чтобы выбросить тело вбок, заставая Занку врасплох. Он пошатнулся, сбившись на полшага.       — О? — выдохнул он, и его глаза расширились. — Это что-то новенькое.       — Заткнись! — выкрикнула Май, снова бросаясь вперед.       Они сцепились: его посох захватил её запястье, её колено целило ему в бок. Он вывернулся, схватил её за плечо, и она использовала этот захват как рычаг, пытаясь перебросить его через себя…       Но Занка оказался быстрее.       Он подсек её лодыжку.       У Май перехватило дыхание.       О, черт.       Он выбил почву у неё из-под ног.       Она упала назад с вздохом, и Занка на автомате, повинуясь годам тренировок, последовал за ней. Одно колено прижалось рядом с её бедром, он навис сверху, упершись ладонью в пол рядом с её головой.       Грудь каждого тяжело вздымалась в унисон. Их лица были… слишком близко. Непозволительно близко.       Синие глаза Занки на долю секунды опустились к её губам, всего на мгновение, и дыхание Май сбилось. Жар прилил к шее так резко, что ей показалось, будто она слышит гул крови в ушах.       — Попалась, — прошептал он.       Без издевки.       Без подкола.       Как-то мягко. И это было куда хуже.       Май тяжело сглотнула, пытаясь изобразить на лице подобие хмурости.       — Слезь… с меня.       Занка ухмыльнулся, но румянец, проступивший на скулах, выдавал его с головой. Он не спешил подниматься — то ли восстанавливал дыхание, то ли притворялся, — когда дверь тренировочного зала за их спинами с грохотом распахнулась.       — ...ЭТО ЧТО ЗА ХРЕНЬ?!       Голос Энджина прорезал воздух, как удар хлыста.       Душа Занки покинула его тело. Душа Май последовала за ней.       Энджин стоял в проеме с пакетом шурупов в одной руке и сэндвичем в другой. Его челюсть отвисла, а брови взлетели куда-то к потолку. Золотистые глаза метнулись от Занки, нависшего над Май… к пылающему лицу Май… к Занке с ОЧЕНЬ виноватым выражением лица.       А затем медленная… злодейская… ухмылка.       — Оу, хо-хо-хо-о-о… — протянул Энджин, прислонившись к косяку. — Вот это номер.       Занка отскочил от Май так быстро, что едва не споткнулся о собственный посох. Май села рывком, будто её ударило током, лихорадочно поправляя футболку и приглаживая волосы, избегая смотреть на что-либо, кроме пола.       Энджин цокнул языком, и его улыбка стала похожа на акулью.       — Занка… — он ткнул в него пальцем. — …и Фиалочка… — палец переместился на Май. — …катаются по полу, будто это учебное пособие на тему сомнительных жизненных решений.       — Энджин, заткнись! — рявкнула Май, чувствуя, её лицо горело.       Занка замер, как олень в свете фар.       Энджин громко откусил сэндвич.       — Я это никогда не забуду.       Он подмигнул. Май застонала. Занка задумался о том, чтобы инсценировать собственную смерть.       Занка открыл рот.       Закрыл.       Снова открыл.       Ни звука.       Его лицо было таким красным, как Май еще никогда не видела — не красным от жара тренировки, а тем красным цветом, каким заливаются те, кого застукали за чем-то опасным.       Энджин скрестил руки, зажав сэндвич между пальцев, и ухмылялся как демон, которому только что подарили компромат на год вперед.       — Так, — протянул Энджин, — кто будет объясняться? М-м? — Он обвиняюще наставил на них бутерброд. — Почему Фиолетовая оказалась под моим пацаном?       — Мы тренировались! — выпалил Занка — слишком громко, слишком быстро, превратив слова в захлебывающийся писк.       Май метнула в него гневный взгляд.       — Ты только хуже делаешь.       — О нет, нет, он очень даже помогает, — сказал Энджин, прохаживаясь по комнате с видом короля, осматривающего свои владения. — Продолжай, Зан. Мне нужны подробности для рапорта, который я совершенно точно собираюсь подать.       — Это не бы… это не… — забормотал Занка. Он запустил руку в свой растрепанный маллет, глядя куда угодно, только не на Май. — Я учил её спаррингу, как ты и просил. Я просто… прижал её. И всё.       — «Прижал её», — повторил Энджин медленно, смакуя слова, словно выдержанное вино.       Май закрыла лицо руками.       Энджин театрально постучал себя по подбородку.       — Хм. «Прижал её». Это что, новая форма медитации, которой Тамзи учит?       Занка поперхнулся.       — НЕТ! Энджин, перестань уже!..       Терпение Май лопнуло.       — Мы ТРЕНИРОВАЛИСЬ. Он просто на секунду взял верх! Вот и всё!       Энджин усмехнулся.       — Ага. Значит, то, что я видел, было исключительно боевым приемом?       — Да! — ответили они в унисон.       Ухмылка Энджина стала вдвое шире.       — Ну ладно. В таком случае, я передам Экко, что вы двое… крайне серьезно относитесь к технике захвата.       Май издала сдавленный звук. Лицо Занки приобрело оттенок красного, ранее неизвестный науке.       Энджин прислонился к стене рядом с ними, снова откусил сэндвич и заговорил, не прожевав:       — Знаете… если вы собрались флиртовать…       — МЫ НЕ ФЛИРТУЕМ! — хором рявкнули оба.       Повисла долгая, напряженная тишина.       Энджин медленно моргнул.       — …Пока что.       Май бросилась на него. Занка вовремя схватил её за капюшон худи, оттаскивая назад прежде, чем она успела свалить Энджина на пол.       Тот прыснул так сильно, что аж закашлялся.       — Ох, это просто ПРЕЛЕСТЬ, — выдохнул он, утирая воображаемую слезу. — Это даже лучше, чем когда Семиу застукал Тамзи медитирующим голышом на крыше…       — Энджин! — крикнула Май.       Он поднял свободную руку в знаке капитуляции, всё еще посмеиваясь.       — Ладно, ладно. Оставляю вас, голубки… то есть ученики. Тренирующиеся студенты. Сугубо профессионалы, — он снова подмигнул. — продолжайте свои упражнения, или чем вы там занимались.       И он вышел, насвистывая до жути жизнерадостный мотив.       Как только дверь за ним захлопнулась…       Занка сполз на пол, будто в него выстрелили. Май опустилась рядом, уткнувшись лицом в колени.       — Он никогда не позволит нам этого забыть, — пробормотала она.       — Угу, — простонал Занка, потирая лицо. — Никогда. Ни за что в жизни. Я труп.       Они сидели в гулкой тишине зала, оба пунцовые, оба отказывались смотреть друг на друга.       Затем, после долгой, мучительной паузы…       Занка тихо пробубнил:       — Ты в порядке?       Сердце Май сделало что-то странное. Раздражающее. Теплое.       Она легонько толкнула его плечом.       — Заткнись.       Но отодвигаться не стала.

***

      — Экко.       Голос Энджина настиг её первым: низкий, осторожный, словно он подкрадывался к дикой кошке, которую одновременно любил и от которой ждал укуса. Его широкие шаги замедлились у старого кожаного дивана, где она развалилась, закинув ногу на ногу и с скучающим мастерством крутя между пальцами игральные кости.       Она не подняла глаз. Не сразу.       — Да? — она наконец фыркнула, метнув на него взгляд своих бирюзовых глаз ровно настолько, чтобы обозначить его присутствие, и снова уставилась на вращающиеся кости, будто те были намного интереснее.       Энджин почесал затылок.       Он не подходил к ней один на один с прошлой недели — с того момента, когда случайно назвал её домом и увидел, как вокруг неё мгновенно взметнулись стены, словно лезвия гильотины.       Он откашлялся.       — Так. Э-э... Забавная история.       Экко перестала крутить кости. Её брови медленно поползли к переносице.       — Когда это звучит из твоих уст, ничего хорошего ждать не приходится.       Энджин кашлянул в кулак: неловко, театрально.       — Май. И Занка.       Экко выпрямилась. Кости в её руке замерли.       — …Что с ними?       — О, ну, знаешь ли, — Энджин пожал плечами с напускной небрежностью. — Просто застукал их на тренировочных матах и, ну… как бы это помягче сказать… мой талантливый ученик прижал твою сестру к полу.       Экко замерла.       Медленное, опасное моргание.       — Прижал, — эхом отозвалась она. Голос звучал плоско, как севшая батарейка.       — Прижал, — подтвердил он, слишком уж активно закивав. — Прямо полностью. Руки-ноги повсюду. Говорят, «тренируемся»…       Экко уже была на ногах.       Энджин отошёл на шаг назад.       — Э, ладно, может, не стоит…       — Нет. — Экко хрустнула костяшками пальцев. — Я его прибью.       — Окей, видишь, это… та реакция, которую я пытался избежать.       Она уже рванула к двери, капюшон подпрыгивал на спине, косы хлестали так, будто ею двигала чистая ярость и инстинкт старшей сестры.       — Экко. — Энджин схватил её запястье — не агрессивно, лишь чтобы притормозить. — Эй, милая.       Она резко обернулась. В глазах полыхало пламя.       — Что?!       Он тут же ослабил хватку, но запястье не стал отпускать. Держал её так, словно она была воспоминанием, которое он не знал, как отпустить.       — Он не обидел её. — Его голос был спокойным. Уверенным. Таким он становился только тогда, когда речь шла о чем-то по-настоящему важном. — Она выглядела… хорошо. Сфокусированной. Совсем как ты когда-то. Просто… решил, что тебе стоит об этом знать, прежде чем ты сломаешь мальчишке челюсть.       Экко уставилась на него.       Дыхание замедлилось.       Плечи опустились на пару сантиметров.       — Я всё равно пойду… попозже, — пробормотала она. Слова звучали глухо и натянуто — уже не я-задушу-его-голыми-руками, а скорее я-вежливо-позволю-ему-самому-выбрать-гроб. — Просто… предупредить его.       Энджин расплылся в медленной и грешной ухмылке, словно дым, закручивающийся от спички.       — Ну вот, узнаю её.       Глаза Экко метнулись к нему, взгляд достаточно острый, чтобы снять кожу с акулы. Но его близость ничуть его не смущала. Само собой. Энджин никогда не вздрагивал. Ни от её гнева, ни от её боли, ни от той ночи, когда она набросилась на него за то, что он посмел сказать, будто она «выглядела как дом».       Напротив… его взгляд смягчился. На долю секунды. На одно короткое дыхание. Микро-выражение, настолько мимолетное, что его можно было принять за игру воображения.       Но она увидела.       И он знал, что она увидела.       — В любом случае, — продолжил Энджин с тем же невыносимым спокойствием, непринужденно засунув руки в карманы. — Пойду подготовлю цветы для похорон Занки. Ты хочешь лилии или что-то более драматичное? Может, хризантемы. Он выглядит как идиот, которому подходят хризантемы.       — Тц. — Экко посмеивалась, закатив глаза так сильно, что даже голова дернулась. Кости на запястье тихо звякнули, выдавая волнение, в котором она ни за что бы не призналась.       Он всё ещё держал её за руку — его пальцы теплые, слишком теплые, — и когда она потянула руку на себя, он не остановил её. Просто отпустил с такой легкостью, от которой у неё заныло в груди, а челюсти сжались.       Рука упала. Момент был упущен.              На мгновение она просто… стояла тут.       Отстраненная. Смотрела на него так, будто ненавидела его за то, что он слишком много знает, но себя ненавидела больше за то, что не может отвести взгляд.       А Энджин просто смотрел в ответ. Тихий. Терпеливый. Будто ждал, когда она наконец начнет дышать.       Наконец Экко отвела взгляд, заставляя свое тело двигаться. Она круто развернулась на каблуках и рухнула на ободранный кожаный диван, защитно скрестив руки на груди и опустив подбородок, словно пытаясь спрятать дрожь от чего-то неуютно похожего на тоску.       Энджин не ушел.       Разумеется, он не ушел. Он стоял, засунув руки в карманы, челюсть дрогнула, словно он вёл внутренний спор сам с собой.       В его голове донесся голос Семиу, раздражающе мудрый: «Дай ей пространство. И ради всего святого, Энджин, завязывай с этой поэтичной чушью, за которую не в состоянии ответить».       Верно. Точно.       Именно так он и собирался поступить.       ...К черту всё.       Три шага — всего три — и он преодолел расстояние между ними. Легко, длинноного, по-хищному. Взгляд Экко резко поднялся вверх, когда на неё упала его тень, её бровь выгнулась в том самом пренебрежительном, полном огромной храбрости вызове, который она пускала в ход, когда не знала, что еще чувствовать.       Он ответил ей небрежной, сонной ухмылкой. Слишком ленивой, чтобы быть угрозой, и слишком обворожительной, чтобы быть безопасной.              Прежде чем она успела фыркнуть, Энджин снял Амбрекер с плеча и с тихим металлическим лязгом прислонил его к дивану. Затем — потому что он обладал абсолютно нулевым инстинктом самосохранения — он опустился на диван рядом с ней.       С его губ сорвался тихий стон, когда он откинулся на спинку, занимая собой всё пространство. Ноги широко расставлены, мощные плечи вдавились в потертую кожу. Он выглядел так, будто устроился на троне — или в ловушке, которую сам же и сделал.       Экко моргнула. Раз. Второй.       То, как просел диван, было нечестным. Преступным. Потому что Энджин был махиной, а гравитация оказалась предательницей. Диван прогнулся под его весом, подталкивая её на дюйм ближе, пока её бедро не коснулось его тепла.       Её дыхание сбилось — совсем чуть-чуть. Она замаскировала это пренебрежительным хмыканьем, но пальцы крепче сжали кости.       Сначала он на неё не смотрел. Просто уставился вперед, сжав челюсти, его кадык дернулся в тихом глотке, будто он силой заставлял себя успокоиться. Но напряжение, исходящее от него, не было холодным. Оно было теплым. Магнетическим. Из тех, что притягивало её, даже когда она из последних сил делала вид, что ей тебе плевать.       Лишь спустя долгую, тихую минуту он слегка повернул голову — ровно настолько, чтобы она почувствовала его глаза на своей щеке, а не на коже.       Экко не посмотрела на него. Не могла.       Но она чувствовала его достаточно близко, чтобы воздух между ними, казалось, стал разреженным. Достаточно близко, что наклонись она на дюйм, и заденет его плечо. Достаточно близко, что она слышала его дыхание, ровное, но тяжелое, будто он держался за что-то обеими руками.       Расстояние между ними оставалось ничтожным. Искрящимся. Словно подначивающим одного из них сказать что-то слишком честное.       Экко тяжело сглотнула, заставляя себя снова смотреть только вперед.              Голос Энджина прозвучал низко — слишком низко. С такой осторожностью, от которой у Экко скрутило живот, казалось, даже звук его голоса имел вес, имел жар, был способен коснуться её кожи, если она на миг потеряет бдительность.       — Ты всё еще куришь, Шустрые Ручки?       Он спросил об этом буднично, как бы между прочим… Но то, как его тон соскользнул в этот вкрадчивый регистр — о нет. Это было намеренно. Это был он, погружающий ногу в опасную воду.       Прежде чем она успела ответить, он полез во внутренний карман куртки. Движение было медленным, обдуманным, и тихий шорох ткани привлек её внимание сильнее, чем следовало бы. Экко наблюдала краем глаза — совершенно точно не глядя на него в упор, нет, — но она не могла не заметить, какими большими были его ладони, как напряглись вены на запястье, когда он пробирался сквозь слои своей дурацкой тяжелой куртки.       Диван снова просел, когда он переместился, и её пульс подскочил.       Слабый запах табака выплыл раньше, чем сам предмет — что-то знакомое, что-то, что ощутимо ударило её по воспоминаниям, как по ребрам. Он не вытащил сигарету сразу. Нет, он просто позволил пальцам задержаться в кармане на мгновение дольше необходимого, словно давая ей шанс остановить его. Или спросить. Или отреагировать.       Экко цокнула языком, пытаясь казаться скучающей. Пытаясь.       — Не знала, что ты следишь за таким, — пробормотала она натянутым голосом. Её взгляд был прикован к дальней стене, к облезлому плакату, на который она смотрела уже сотни раз. Куда угодно, только не на него.       Энджин издал короткий, почти неслышный смешок. Смех, который так и не сформировался до конца.       — Я слежу за многим, о чем ты даже не догадываешься, — прошептал он.       Эти слова пробежали по её позвоночнику, словно кончики пальцев.       Затем предмет наконец появился — не сигарета, а зажигалка. Её зажигалка. Та самая, которую она оставила в кармане его куртки много лет назад. Черный металл, помятый на углу, подвеска, свисающая с крышки.       Он отщелкнул её мягким щелчком, пламя вспыхнуло на миг — ровно настолько, чтобы очертить его челюсть золотом и тенями, прежде чем он снова её закрыл.       Он держал её двумя пальцами, протягивая ей, всё еще не глядя на неё.       Не требуя.       Не настаивая.       Просто… предлагая.       Примирение.       Напоминание.       Вопрос.       — Не хотел навязываться, — снова понизил он голос. — Но ты всегда щелкала этой штукой, когда нервничала.       Экко замерла.       Кости застыли между её пальцами.       Он это замечал? Он это помнил?       Она заставила себя фыркнуть:       — Что, теперь ты заучиваешь мои привычки?       Энджин ухмыльнулся, откидываясь еще глубже в диван, и наконец перевел на неё косой взгляд.       — Только те, которые имеют значение, милая.       Она закатила глаза.       Будь он проклят. Будь проклят этот голос. Будь проклята эта привычка помнить каждую тупую деталь, которая, по её глубокому убеждению, больше не имела значения.       Прежде чем она успела велеть ему завязывать, его татуированная рука снова нырнула в карман куртки. Сухожилия на костяшках напряглись, тонкие черные линии татуировок то исчезали, то появлялись вновь при каждом движении пальцев.       Затем показались две тонкие белые палочки.       Он держал сигареты с знакомой легкостью, постукивая их концами друг о друга с мягким звуком тч-тч, от которого в воздухе поплыл едва уловимый аромат табака.       У Экко перехватило горло. Она ненавидела этот запах. Она обожала этот запах.       Боже, как же она ненавидела себя за то, что обожала его.       С непринужденной точностью он разделил их — одну зажал в уголке рта, другую между пальцами, протянув в её сторону, даже не повернув головы.       Безмолвное предложение.       Привычка мышечной памяти.       Будто и не было всех этих лет.       Экко не потянулась за ней. По крайней мере, не сразу.       Её взгляд остался приклеенным к сигарете, колеблясь в паре дюймов, к чернилам на его пальцах, к едва заметному пятнышку машинного масла на ладони. Она ненавидела то, насколько всё это было ей знакомо. То, как это тянуло за ниточки где-то в груди, где, как она думала, всё давно заварено наглухо.       — Тебе не стоит курить, Эн, — пробормотала она, голос прозвучал тише, чем она планировала.       Губы Энджина изогнулись вокруг незажженной сигареты — в одном невозможном выражении смешались и ухмылка, и нежность.       — Тебе тоже, — прошептал он. — Раньше тебя это не останавливало.       Он наклонил сигарету чуть ближе к ней.       — Хочешь?       Простой вопрос.       Но его голос — низкий, осторожный, темный по краям — превратил это в нечто такое, от чего её сердце ёкнуло.       Пальцы Экко дрогнули. Челюсти сжались.       Игральные кости замерли.       — …Не соблазняй меня, — выдохнула она прежде, чем успела прикусить язык.       На этот раз он повернул голову. Медленно, осознанно. Его глаза впились в неё с обезоруживающей честностью, от которой ей стало не по себе.       — Шустрые Ручки, — прошептал он, — я ведь еще даже не начинал стараться.       Экко уставилась на сигарету в его пальцах. Слишком близко. Слишком знакомо.       Слишком… он.       В груди снова сдавило тем самым раздражающим, предательским образом, как это всегда бывало рядом с Энджином. Будто её ребра пытались вспомнить, как он когда-то помещался между ними.       Затем она фыркнула — резко, оборонительно — и выхватила сигарету из его руки коротким, быстрым движением, будто само прикосновение к ней обжигало.       — Ладно, — буркнула она, напрягая плечи. — Только потому, что ты невыносим.       Её стены выросли обратно так быстро, что она почти почувствовала этот удар где-то за грудиной. Она сунула сигарету в рот со всем изяществом человека, который из последних сил пытается не показать, как сильно он хотел её принять.       Энджин наблюдал за этим с тем самым невыносимым, ленивым прищуром. Без злорадства. Без триумфа.       Просто с мягкостью. И это было почему-то хуже всего.       — Ну вот, узнаю её, — пробормотал он, не вынимая сигарету, в его голосе было тепло, которое она не могла себе позволить.       Экко резко вскинула на него глаза — холодные, острые, отчаянно пытающиеся остаться закрытыми.       — Не смей, — предупредила она, задирая подбородок. — Перестань вести себя так, будто знаешь меня.       Энджин лишь хмыкнул, опуская взгляд на сигарету у неё в зубах — словно этот вид задел что-то глубоко в его душе.       — Мне не нужно притворяться, — тихо сказал он. — Я и так тебя знаю.       Пульс Экко подскочил.       Раздражающий.       Ненавистный.       Опасный.       Она немедленно отвернулась, закуривая нервными, натренированными руками. Пламя на мгновение отразилось в её бирюзовых глазах, прежде чем она захлопнула зажигалку.       Дым заструился между ними — тонкий, изменчивый, хрупкий.       И Экко спряталась за ним, как за занавесом.       — Заткнись, — снова пробормотала она, на этот раз резче. — Просто… кури.       Но её голос дрогнул — совсем чуть-чуть.       Почти неслышно.       Но он услышал.       И он не стал давить.       Он только откинулся на спинку дивана, выпуская медленную струю дыма к потолку и позволяя тишине заполнить те трещины, которые она так упорно отказывалась ему показывать.