Часть 3. Истинный бог стада. Спокойствие

— Этот придурок, что ли? Не терзай сердце, родная. Он сам себя наказал и теперь обречен на вечные муки — даже в следующей жизни, — ответил Будда, и по его лицу, тронутому усмешкой, было видно, как неприятно ему вспоминать того, кто предал тебя. … Овцы блеяли. Они видели свет и радовались ему. Но внезапно грохот грома за окном заставил всех умолкнуть. Перед людьми, из ниоткуда, возник мужчина с посохом шести миров, отлитым из золота. В волосах его сияла корона, а всё тело источало небесный, девственно-чистый свет, какого смертные ещё не видывали. Твоё тело, которое до того удерживали громилы, небрежно швырнули к бездыханному телу матери. И вы лежали рядом — холодные, белые, словно снег, с багровыми пятнами, портившими совершенство двух фарфоровых кукол. На ваших лицах застыли гримасы боли и страдания. — Кто ты такой? — изумлённо воскликнул старейшина, но Будда даже не удостоил его взглядом. — Слепые, глупые, не жаждущие узреть истинный свет мира… Вы погубили архата из-за собственной слепоты. ((Архат (от санскр. अर्हत् — достойный) — тот, кто достиг полного освобождения от омрачений и вышел из колеса перерождений.)). И за участие в этом святотатстве вам не покинуть колесо страданий ещё сто жизней подряд. Столь тёмным душам и Четыре Благородные Истины не постичь, не то что обрести просветление, — прозвучало бесстрастно. Мужчина смотрел куда-то сквозь толпу, удручённо, затем его взгляд упал на тех, кто при жизни держал тебя, — и брови его сдвинулись суровее. Наконец, он отвернулся к вам с матерью, опустился на колени перед твоим телом и нежно коснулся ладонью твоей щеки. — Прости меня, любимая. Я не смог уберечь тебя от страданий, — произнёс Гаутама, и в голосе его звенела вина и бездонная тоска. К изумлению присутствующих, ваши безжизненные тела начали рассыпаться на мириады золотистых, мерцающих частиц, чтобы раствориться в воздухе. — Встретимся на небесах, милая, — тихо сказал мужчина с посохом, глядя вверх и улыбаясь. Потом его взгляд, тяжёлый и неумолимый, вернулся к людям в доме. — Вы так любите свет? — прозвучало так холодно, что у каждого побежали мурашки по коже. Будда, ведающий будущее душ, уже видел, какая ужасная участь ждёт это стадо. Но спасать их он не хотел. Не потому, что не любил людей, — но потому, что это был единственный дар, последняя дань уважения и извинения за твои муки. Будда слышал, как старик кричит, чтобы закрыли все двери и поймали пришельца. Он сделался эфемерным, и руки людей проходили сквозь него, не касаясь. А старик тем временем в безумии поджёг сено вокруг, надеясь, что огненное кольцо отгородит их от этого «монстра». Люди начали молиться своему кровожадному богу, и единственные, кто откликнулся на их зов, были мерзкие, низшие демонические отродья. Для них это был пир. Будда видел каждого из них. Каждую сущность, каждый контур грязных клыков и безобразных лиц — истинный лик того, кому они поклонялись, но чего увидеть были не в силах. Одним взмахом посоха шести путей он мог уничтожить всю нечисть. Но он не двигался. Ведь даже у самого миролюбивого из богов есть свой предел. «Они сами себя наказали. Это их карма». Вскоре благоговейные молитвы прервал кашель, а затем — крики. Всё вокруг зияло пламенем, огонь жадно лизал тела овец, поджигая шерсть, прожигал лёгкие чёрным, как их деяния, дымом. Паника охватила каждого. Овцы блеяли — но теперь от ужаса. Смеялись же только мерзкие твари, которые лишь и ждали, когда их верные последователи принесут себя в жертву. Будда видел, как люди молят о спасении. Но те, кто откликался на их мольбы, были эти же самые создания. Они уже не медлили, не ждали — а набрасывались на людей, вгрызаясь в глазницы, заползая в рты, пожирая тела и души, пока те ещё были живы и даже не тронуты пламенем. Всё закончилось так, словно не было жестокого жертвоприношения, словно не стоял здесь центральный дом, словно не жили здесь люди вовсе. Твари хихикали, копошась среди костей, даже не осознавая, что убили тех, кто их кормил. Им было всё равно. Им просто хотелось есть. Всегда хотелось… Деревня опустела в мгновение ока. Будда облегчённо вздохнул, глядя на небо. — Я стараюсь отпустить ненависть, дорогая. Но иногда даже Будда может прийти в ярость. Пойми и меня, — говорил он с небом так, будто ты могла его слышать. Вдруг он ощутил неподалёку живую душу. В его глазах вспыхнула эмблема лилий. Вдалеке стоял Санши. Ноги его дрожали, а во взгляде застыл неподдельный ужас. Похоже, он вовремя вышел из центрального дома. — Ты… Ты убил их всех! Правду говорил Роней (старик)… истина лишь в нашем Боге… Кха-а! Причиной резко оборвавшейся речи стало то, что Будда возник перед юношей и сдавил ему горло, подняв высоко над землёй. — Я? Я пришёл сюда не так давно. А вы… вы их кормили, — тихо произнёс Будда и швырнул парня. Тот ударился спиной о дерево, судорожно хватая воздух. Первое, что он увидел, придя в себя, — было лицо огромной твари, с которого стекали кровавые слюни. От ужаса Санши закричал что есть мочи, и уродливое создание воспользовалось этим, начав заползать в его тело, ломая кости изнутри. Тварь не знала, как движутся люди, и потому, чтобы заставить тело Санши подчиниться, она неестественно выворачивала суставы, крошила рёбра и хребет. Парень, несомненно, был всё ещё в сознании. Он попытался что-то сказать — но глаза его выпали из орбит, а из глазниц полезли чёрные щупальца. И снова тварь сломала тело, не понимая, как им пользоваться. Но когда-нибудь они научатся… А Будда лишь наблюдал. Смотрел с неосязаемым, давящим презрением. Ему было пора к своей возлюбленной. Он ждал её перерождения так долго, что сбился со счёта столетий. ... Время на небесах текло иначе — струилось золотистым, тёплым светом, наполняя каждую частицу твоего существа безмятежным покоем. Ты прибыла сюда, и с первого мгновения душа узнала это место. Оно не было новым — оно было возвращением. Возвращением в ту тихую, сияющую гавань, о существовании которой сердце тосковало всю земную жизнь, даже не ведая, как она выглядит. Здесь был дом. Настоящий. Тот, чьи стены были сотканы из умиротворения, а воздух был сладок от аромата вечного цветения лотосов. Ты купалась в этой благодати, как в тёплых ласковых водах. Твоими спутниками стали небесные существа, а дни наполнялись беззвучной музыкой созерцания и тихой радости. И он был всегда рядом — Гаутама. Его присутствие было подобно устойчивому, мягкому свету, в котором хорошо и безопасно. Вы беседовали, делились мыслями, и в его глазах, полных безграничной мудрости и сострадания, ты иногда ловила отблеск чего-то глубоко спрятанного, тёплого и человечески хрупкого. Он был бережен и осторожен, чтил твоё пространство, но в этой почтительности сквозила тихая, вековая тоска. Он, Пробуждённый, знавший природу всех страданий, всё ещё носил в себе тихую боль — неисправимую, как шрам на душе. А тебе стали сниться сны. Яркие, как вспышки прошлой жизни. В них ты была не небесной гостьей, а земной женщиной. И в твоих руках, прижатый к сердцу, спал малыш. Его тёплое, доверчивое тельце, запах молока и детской кожи — всё было до боли знакомо, родным до слёз. Ты качала его, напевая колыбельную, которую давно забыл твой разум, но помнило сердце. Имя вертелось на языке, пряталось в самой глубине памяти. А потом ты просыпалась, и в роскошной тишине небесного чертога сердце сжималось от такой острой, пронзительной тоски, что, казалось, вот-вот разорвётся. Пустота после того сна была громче любого звука. И вот, в этот раз, ты не смогла стерпеть. Сон был слишком ярок, слишком реален. Ты вырвалась из его объятий на самом пике, в тот миг, когда губы сами сложились в беззвучную колыбельную, а руки ещё помнили тяжесть маленького тела. — Рахула… — прошептало твоё существо, и это имя, сорвавшееся с губ, прозвучало как ключ, отпирающий дверь, за которой столетиями томилась твоя душа. Слёзы, горячие и очищающие, хлынули ручьями, омывая память. — Мой мальчик… И прежде чем ты осознала это, его руки уже обняли тебя. Он возник не из ниоткуда — он явился из самой твоей тоски, почувствовав её разрыв. Будда, всегда невозмутимый и вольный, как небесный ветер, теперь крепко, по-человечески прижимал тебя к своей груди, склонив голову к твоим волосам. Его пальцы, обычно сложенные в мудры или дарящие благословения, теперь с бесконечной нежностью гладили твои пряди. — Милая… Всё хорошо, — его голос, обычно звучный и размеренный, был теперь тихим шёпотом у самого твоего уха. — Его перерождение тоже случится. Но уже здесь, на небесах. У нас с тобой. Конечно, если ты этого захочешь… Эти слова, такие простые и такие долгожданные, наполнили душу не просто теплом — они растопили последнюю льдинку забвения. Ты обвила его шею руками, уткнувшись в знакомое плечо, в этот оплот спокойствия и любви, который ты наконец-то узнала. — Я… Я скучала по тебе, любимый, — выдохнула ты, и эти слова были не просто признанием. Они были возвращением. Возвращением к нему, к себе, к той любви, что пережила жизнь, смерть и само просветление. И он заплакал. Мудрец, Учитель, Татхагата. Слёзы, чистые, как алмазная роса, скатились по его щекам и упали в твои волосы. В них была вся боль разлуки, все годы молчаливой тоски, весь груз невысказанных извинений. — Я тоже по тебе очень скучал, — его голос дрогнул. — Я не хотел вас оставлять. Ни тебя, ни его. Но я не мог иначе… Прости меня. Прости… Ты подняла руку и ладонью, мягкой и успокаивающей, коснулась его головы, поглаживая короткие волосы, как когда-то давно, в другой жизни. — Я знаю, милый. Я не злюсь, — твой голос звучал тихо и мудро, и в нём не было и тени упрёка. — Ты принёс стольким душам свет и покой. Ты выполнил своё предназначение. Как я могу сердиться на это?.. Ты отодвинулась, чтобы посмотреть в его глаза, и увидела в них не Просветлённого, а просто мужчину — своего мужа. И улыбнулась сквозь слёзы. — Но теперь я рядом. Теперь мы будем вместе. Всегда. И в сияющем храме на небесах, где царил вечный покой, зародилось новое, тихое счастье — простое, человеческое, выстраданное и вымоленное. Счастье воссоединения двух половинок одной души, нашедших друг друга сквозь время, сквозь жизни, сквозь самую вечность.