Express

Эти слова повисли в воздухе, смешавшись с терпким ароматом алкоголя и тяжелым, прерывистым дыханием. Несмотря на выпитый виски, Юнхо принял решение вести машину сам — благо, до его дома было совсем недалеко, а улицы в этот час были абсолютно пусты. Сохи стремительно скользнула в женскую раздевалку. Схватив свою сумку и накинув поверх рабочей майки потертую кожаную куртку, она поспешила к черному выходу. Юнхо уже ждал её там. Девушка на секунду замерла: ей было непривычно видеть его без строгой униформы кабаре. Никакого жилета, безупречно повязанного галстука и — что бросалось в глаза больше всего — никаких металлических когтей и черной перчатки. Поверх белой рубашки, расстегнутой на несколько верхних пуговиц, он накинул объемный черный бомбер. Эта куртка подчеркивала его раскатистые, широкие плечи, и Сохи вдруг остро осознала, что разница в возрасте у них не такая уж и большая. За стойкой он казался ей недосягаемым снобом из другой эпохи, но сейчас перед ней стоял просто чертовски привлекательный, молодой и стильный парень. Они безмолвно дошли до парковки — теперь оставалось лишь не расплескать хрупкое напряжение, возникшее этой ночью. Юнхо снял с сигнализации немолодой, но словно маниакально ухоженный «Лексус» с жесткой складной крышей: машина была явно не новой, но в ней с первого взгляда угадывалась та аккуратность, с которой хозяин относится к немногим вещам, все еще оставшимся под его полным контролем. Когда Сохи опустилась на пассажирское сиденье, мягкая светлая кожа едва слышно скрипнула под ней, а в нос сразу ударил тонкий, прохладный запах мяты и чистоты — в салоне не было ни единой лишней вещи, ни пылинки, ни даже случайно забытого чека, и от этого безупречного порядка почему-то становилось еще яснее, насколько хаотичным, должно быть, был когда-то его внутренний мир. Сеул потихоньку погружался в ранний рассвет. Где-то у линии горизонта уже проступали первые, робкие полосы света, но улицы по-прежнему оставались темными, полупустыми, словно город еще не решил окончательно, просыпаться ему или нет. Внутри машины царил мягкий полумрак, который то и дело разрезали желтые вспышки фонарей, редкие неоновые блики вывесок и переливы светофоров, на мгновение выхватывавшие из тени то линию его скулы, то напряженный изгиб пальцев на руле, то задумчивый, чуть усталый профиль. Юнхо завел двигатель и включил свой плейлист. Из динамиков тихо полилась музыка — безумное, но гармоничное смешение всех возможных жанров: от тягучего блюза до пульсирующего инди-рока и классических фортепианных партий — какое-то удивительно органичное, почти невозможное смешение всего, что только могло бы жить в голове человека, который слишком много чувствует «Меломан, значит. Прямо как я», — подумала Сохи, откидывая голову на подголовник и позволяя музыке мягко растекаться по телу, утомленному долгой ночью. Ей стало интересно, как он умудрялся писать песни, слушая столько совершенно разной музыки? Девушке, привыкшей заучивать чужие тексты, присвоить, пропустить через себя и отдать обратно так, словно они всегда принадлежали ей; Сохи было тяжело представить, каково это — когда в голове с нуля рождается мелодия, вытаскивать её из тишины, из боли, из случайного ритма собственного сердца. А ведь сейчас рядом с ней сидел не просто талантливый парень с красивыми руками и дурным характером, а настоящий композитор. Не просто насмешливый «Ликерный Моцарт», а буквально реальный Моцарт её поколения, чью симфонию так жестоко прервали. Они не проронили ни слова с момента отъезда от клуба, но Сохи не могла удержать свой затуманенный алкоголем взгляд от парня, словно в его лице было спрятано что-то, что она никак не могла дочитать до конца. Сначала это было почти праздное любопытство: она просто рассматривала его профиль, который то проявлялся, то исчезал в неровном уличном свете, — четкую линию челюсти, немного продолговатый нос с едва заметной аристократичной горбинкой, мягкие тени ямочек на щеках, проступавшие в те редкие секунды, когда уголок его рта едва заметно дергался в такт музыке. Но очень скоро это разглядывание перестало быть невинным. Её мысли совершили кульбит. Как же странно всё перевернулось за одну ночь. Еще вчера этот парень невыносимо бесил её до зубного скрежета своей идеальной осанкой, холодноватой вежливостью, снисходительным тоном и тем, как легко он держался так, будто заранее знал себе цену и совершенно не нуждался в чужом одобрении. Она искренне считала его самовлюбленным, заносчивым снобом, одним из тех красивых мужчин, которых жизнь гладит по волосам, даже когда делает вид, что бьет. Но теперь… теперь маска спала, эта версия рассыпалась у неё на глазах. Маска, которая так бесила её раньше, оказалась не признаком высокомерия, а броней, намертво приросшей к человеку, пережившему крушение собственной жизни в том же возрасте, что и она сейчас, но не сломавшемуся окончательно. Он уцелел. Юнхо перековал свою боль в филигранное мастерство, ярость — в дисциплину, отчаяние — в тот самый сухой, почти жестокий цинизм, за которым, как она только теперь начала понимать, скрывалась не пустота, а горькая, взрослая мудрость парня, который познал самое дно отчаяния и научился с ним жить, не теряя достоинства. Именно это и тянуло её к нему с пугающей силой — не внешняя красота сама по себе, хотя отрицать её было бы смешно, а этот внутренний стальной стержень, который не выпячивал себя, не требовал восхищения и потому ощущался еще убедительнее. Эта внезапная зрелость, это осознание того, какой именно мужчина сейчас сидит рядом с ней и уверенно ведет машину, ударило по нервам электрическим разрядом и тянул теперь магнитом. В ней поднялось тяжелое, глухое волнение, от которого хотелось то ли отвернуться к окну, то ли, наоборот, продолжать смотреть на него, не отрываясь, пока не станет совсем невыносимо. Внизу живота предательски и сладко скрутило тугой узел. Жаркая, тяжелая волна желания разлилась по телу, заставив Сохи инстинктивно свести колени вместе и плотнее скрестить ноги, пытаясь унять этот внезапный, первобытный трепет. Её взгляд медленно опустился ниже, к рулю, и там задержался уже надолго. Впервые она видела его руки полностью обнаженными. Даже в утреннем полумраке она смогла разглядеть шрамированную кожу его левой кисти. Она не выглядела обычной человеческой кожей — казалось, её собирали отдельными, грубыми лоскутами, отчаянно пытаясь вернуть руке прежний вид после страшного ожога; не ради красоты, а ради функции, ради того, чтобы рука вообще снова могла служить ему. Из-за стянутых рубцов пальцы на левой руке слегка отгибались, что не позволяло ему полностью и плотно сжать баранку руля — разительный контраст со здоровой правой рукой, уверенно контролирующей движение. И даже эти шрамы теперь казались ей не уродством, а свидетельством его силы. Даже эти шрамы теперь говорили о нем больше, чем любые слова, — о цене, которую он заплатил за то, чтобы остаться собой. Юнхо, обладавший, казалось, периферийным зрением хищника, почувствовал её затянувшийся взгляд еще до того, как она успела смутиться. Он плавно нажал на тормоз у перекрестка и наконец вывел её из транса своим спокойным, мягким голосом: — Ты сильно пьяна? Сохи вздрогнула и подняла на него глаза. Юнхо не смотрел на неё, глядя на красный сигнал светофора, но его челюсть напряглась, а голос оставался нарочито ровным, слишком спокойным для человека, которому этот вопрос безразличен. — Если алкоголь ударил в голову слишком сильно, — продолжил он, не меняя тона, — скажи прямо сейчас. Я могу свернуть на следующем перекрестке, снять тебе номер в приличном месте, без проблем оплачу всю неделю вперед, чтобы ты не думала об этом и у тебя было время спокойно найти новое жилье. И мы оба притворимся, что этой ночи у бара просто не было. Я не хочу давить на тебя, если я вдруг перешел черту и поддался своим чувствам. Девушка нахмурилась. Она определенно была пьяна, тело казалось тяжелым, а мысли путались, но она точно не была пьяна до такой степени, чтобы не контролировать себя. Этим первобытным позывам, пульсирующим сейчас между скрещенными ногами, было уже невыносимо противостоять. Если быть честной с самой собой, вариант «заплатить натурой» за временное жилье её сейчас абсолютно устраивал, тем более такому мужчине. Юнхо явно был чертовски опытным — она помнила, как однажды у бара случайно подслушала его лекцию младшим барменам. Он с абсолютным спокойствием, будто читающий лекцию профессор в университете, раздавал им советы о важности ритма и долгих прелюдий, заставляя парней краснеть. Отбросив последние сомнения, она отрицательно помотала головой. Сохи протянула руку и осторожно, почти невесомо коснулась его плеча в черном бомбере. — Нет, — её голос прозвучал тише обычного, но с хриплой уверенностью. — Я этого не хочу. Я хочу с тобой… — Она сделала паузу, скользнув взглядом по его губам. — Хочу помочь тебе… возможно, написать новый музыкальный шедевр. Я ведь еще никогда не играла роль музы. Юнхо замер в своих эмоциях. На секунду в салоне воцарилась звенящая тишина. А затем уголок его губ медленно пополз вверх в довольной, хищной ухмылке. Он повернул голову и посмотрел на девушку будто обжигающим взглядом, от которого у нее перехватило дыхание и пересохло во рту. Светофор всё еще горел красным. Своей правой, здоровой рукой он мягко перехватил девичью ладонь с его плеча. Не сводя с неё потемневших глаз, он потянул её руку вниз и уверенно опустил её себе на бедро опасно высоко, чуть выше паха. Мышцы под плотной тканью его джинсов были твердыми как камень. Знак был считан — парень совсем не хочет больше играть в детский сад, он намекает на взрослые дела. — Я не могу водить одной рукой, иначе я бы уже давно держал твою, Агилера, — низко, почти мурлыча произнес Юнхо. — Но раз так… тогда просто не давай моему вдохновению пропасть. И держи руку на нужном пульсе в нужном месте. Светофор щелкнул, загоревшись зеленым. Юнхо накрыл её ладонь своей, коротко, но властно сжал её пальцы, прижимая их к своему бедру, закрепляя их там, и вернул фокус на пустую дорогу. — Нам осталось минут десять, — добавил он, и в его ровном голосе впервые скользнула едва заметная хрипотца. Он плавно нажал на газ, и тяжелый «Лексус» мягко, почти бесшумно покатился вперед по пустой улице. Сохи не убрала руку. Оставшуюся часть пути она сидела затаив дыхание, чувствуя жар его тела сквозь плотную джинсу и то, как перекатываются мышцы под её пальцами каждый раз, когда он переносил ногу с педали на педаль. В тихом салоне не осталось ничего, кроме приглушенной музыки, мерного шелеста шин и этого обжигающего, пульсирующего напряжения, растянувшего десять минут до бесконечности. Они приехали к новостройке — дому было явно не больше десяти лет, — и поднялись на одиннадцатый этаж. Юнхо обходился с ней на удивление бережно: он галантно открыл перед ней дверцу машины, придерживал тяжелые двери подъезда и легкими, невесомыми касаниями направлял ее, положив ладонь между лопаток. При этом во всем его виде сквозила какая-то расслабленная беспечность. Он лениво насвистывал прилипчивый мотивчик, пока они ждали лифт, и небрежно крутил на указательном пальце связку ключей, словно они просто вышли за кофе, а не приехали к нему домой посреди ночи. Сохи же, напротив, превратилась в оголенный нерв. Она то и дело поправляла волосы, нервно теребила край одежды, а ее сердце от любой близости Юнхо отчаянно бултыхалось в груди: то уходило в пятки, то снова подскакивало к горлу. Парень открыл дверь, звякнув ключами о тумбу, и Сохи попала в уютнейшие апартаменты, выдержанные всего в четырех цветах — белом, черном, сером и коричневом. На удивление, квартира не выглядела новой, но и старой ее назвать было нельзя. Пространство оказалось очень свободным: привычного коридора здесь не было, и пара сразу шагнула в просторную кухню-гостиную. Посреди комнаты стоял черный диван, спинку которого подпирал длинный черный синтезатор. По стенам были развешаны виниловые пластинки, а на комодах теснились фотографии вперемешку со статуэтками. Пытаясь разуться прямо у входа, девушка решила стянуть обувь на весу, но из-за дрожащих ног внезапно потеряла равновесие. Она неловко пошатнулась в сторону, едва не завалившись на стену, но вовремя ухватилась за косяк. Смутившись своей неуклюжести и от внезапно пропавшего на фоне стресса стеснения, она окинула взглядом комнату и тихо присвистнула: — Ну и хоромы у тебя! Я не знала, что бармены у нас так хорошо зарабатывают! Юнхо лишь ухмыльнулся, вешая свой бомбер на крючок и помогая Сохи избавиться от верхней одежды. — Когда тебе отчисляют авторские за своего рода хиты, работа барменом становится скорее хобби, чем способом заработать на жизнь, — ответил он тоном, в котором не было ни капли хвастовства. Сохи удивленно хлопнула глазами. Ну конечно же! Если его группа была популярной, и он сам писал песни, логично, что денежки с них капали без остановки. Она мысленно ударила себя по лбу, продолжая с любопытством осматривать квартиру. За синтезатором, заменяя собой стену, находились раздвижные бамбуковые двери с классическими корейскими узорами. Девушка завороженно рассматривала вид из окна, поражаясь панораме небольших построек внизу, когда парень раздвинул эти створки. За ними оказался небольшой пьедестал, на котором располагалась спальня. Юнхо преодолел пару ступенек, ступил на пол рядом с матрасом, служившим ему кроватью, и отошел в дальний угол от окна, на ходу, совершенно не стесняясь, расстегивая рубашку. Сохи подошла ближе и через полуоткрытую ставню увидела уже полуобнаженное мужское тело. Перекатывающиеся мышцы спины и крепкие, накачанные руки — те самые, которые она уже успела прощупать в машине, держась за его плечо. Она невольно засмотрелась на то, как парень накидывает обтягивающую черную майку и резко разворачивается к ней, все еще осматривая себя и поправляя ткань на поясе. Сохи судорожно отвела взгляд и уставилась на комод у противоположной стены, где как раз красовались те самые фотографии. Она сделала пару шагов ближе и принялась их рассматривать. Пара в возрасте — скорее всего, его родители. На другом снимке Юнхо в обнимку с несколькими молодыми парнями — возможно, друзья или мемберы его группы. А на последнем фото, заключенном в серебряную рамку, был сам Юнхо с девушкой, которая приобнимала его сзади за шею. Он катал ее на спине, и оба счастливо смеялись. Сохи не посмела подойти вплотную, особенно когда Юнхо бесшумно оказался рядом. Он приобнял ее за талию и мягко, но настойчиво подтолкнул вперед, заставляя отойти от комода и разворачивая к себе спиной. Краем глаза девушка успела заметить, как его вторая рука опускает фото лицевой стороной вниз и ловко закидывает рамку в один из выдвижных ящиков. — Ну, вот и твое пристанище на ближайшее время, — произнес парень, словно ничего не произошло. — Может, выпьем кофе? Я хочу слегка протрезветь. Сохи довольно кивнула, прикусив губу. Она уселась на стул у небольшого кухонного острова и подперла подбородок рукой. В голове вихрем крутились мысли, пока она наблюдала за хлопочущим на кухне парнем. Неужели он просто привез ее сюда, и после того поцелуя у них не будет никакого продолжения? А что тогда значила его фраза «побыть моей музой»? Может, он всерьез хотел, чтобы она просто тут сидела, а он бы смотрел на нее и придумывал мелодии? Как вообще работают такие вещи? Юнхо поставил перед ней кружку с горячим напитком и сам оперся о столешницу напротив. Они пили кофе в полной тишине. Сохи изредка поглядывала на парня, а тот упрямо сверлил взглядом черный мрамор острова, будто впервые в жизни пытался разглядеть на нем узоры. Обоим было ясно: повис тот самый неловкий момент, который кто-то должен был прервать. Но Сохи пока не собиралась предпринимать никаких действий. Она лишь наблюдала за ним и его правой рукой, что медленно, почти гипнотически выводила пальцами круги по гладкому камню. Внезапно пальцы Юнхо замерли. И все же он первым тишину нарушил: — Слушай… — Он сделал глубокий вдох, будто принимая какое-то решение, и поднял на нее глаза. Взгляд был глубоким и неожиданно серьезным, — Я давно, так сказать, не флиртовал с девушками. Да и в целом, кажется, разучился общаться с женским полом — ну, с теми, кто не является моими родственницами или девушками друзей. Так что прости мне мою неловкость. Но я почему-то подумал, что если бы я смог сыграть тебе свои мелодии, ты могла бы их напеть или потанцевать под них, и это стало бы нашей отправной точкой на сегодня. Мне не особо нравится, как некоторые песни звучат с мужским баритоном. И мне понравилось наблюдать за тем, как ты танцуешь. Это довольно сексуально и красиво. Они оба искренне рассмеялись и будто синхронно, с облегчением выдохнули. Сделав глоток, Сохи медленно закивала и с легкой улыбкой ответила: — Ну тогда покажи, что ты умеешь. Юнхо тихо усмехнулся, оттолкнулся от столешницы и, оставив свой кофе нетронутым, направился к черному синтезатору. Щелчок тумблера — и инструмент ожил, мигнув мягкой неоновой подсветкой панели. Парень опустился на пуф перед клавишами. Его широкая спина, обтянутая тонкой тканью черной майки, слегка ссутулилась. — Знаешь, — начал он, глядя на черно-белую геометрию перед собой, — после того случая я долго вообще не мог прикасаться к клавишам. Потом начал пробовать. Писал по ночам, после смен в баре. Но… — он тяжело выдохнул, проведя здоровой правой рукой по волосам, — в последнее время я всё чаще пишу просто «в стол». Мне не хочется отдавать эти песни кому-то как раньше. Сохи молча подошла ближе, встав у края синтезатора, всё еще держа кружку с кофе в руках. Алкоголь приятно грел кровь, но сейчас её внимание было полностью приковано к его профилю. — Мне словно не хватает «земли под ногами» в этих мелодиях, если ты понимаешь, о чем я, — Юнхо посмотрел на свою левую, шрамированную руку, которая теперь покоилась на басовых октавах. — Я теряю азарт. Каждая песня кажется незаконченной, обрубленной на полуслове. Я переписываю гармонии десятки раз, но там вечно чего-то не хватает. Какой-то искры. И я без понятия, в чем причина. Наверное, я просто перегорел. — Не говори так, — тихо, но твердо возразила Сохи. — Тот, кто перегорел, не натирает бокалы с такой одержимостью ритмом и определенного звука скрипа. Я же вижу, как ты прислушиваешься. Сыграй мне. В особенности то, что кажется тебе незаконченным. Юнхо поднял на нее потемневший взгляд, секунду колебался, а затем его пальцы опустились на клавиши. По комнате поплыла музыка — это был не классический джаз и не прилизанный поп, что часто играл в Бурлеске. Это был тягучий, чуть мрачный, пульсирующий нео-соул. Его правая рука виртуозно, с пугающей скоростью скользила по верхним регистрам, выплетая сложный узор, в то время как левая — тяжелая, лишенная былой подвижности, но не утратившая силы — брала глубокие, пронзительные аккорды, задавая ритм, похожий на биение сердца. Мелодия была невероятно красивой, но Сохи сразу услышала то, о чем он говорил: в ней была пустота, словно это была идеальная рамка, в которой не хватало самой картины. Музыка просила голоса, просила истории. Сохи прикрыла глаза, позволяя пульсирующему, тяжелому ритму проникнуть под кожу и затопить мысли тягучей, почти осязаемой грустью, заложенной в этой мелодии. Сначала она лишь едва слышно мычала в такт, осторожно нащупывая тональность и пробуя гармонию на вкус, но когда Юнхо, погруженный в свои мысли, пошел на второй круг сложных аккордов, её низкий, от природы бархатный голос совершенно естественно и легко вплелся в ткань его музыки: — Холодное стекло скрывает дрожь… — пропела она эту внезапно родившуюся в голове строчку, интуитивно и безупречно попадая в его ритмический рисунок. — Мы прячем лица в свете мертвых ламп… Юнхо резко вскинул голову, и в его расширившихся от изумления глазах мелькнуло что-то похожее на благоговение. Он не остановил игру, лишь инстинктивно смягчил силу удара по клавишам, бережно уступая пространство её вокалу. — И каждый наш финал — лишь новая ложь… — Сохи распахнула глаза, теперь уже смело и прямо глядя на парня, и, ведомая каким-то необъяснимым магнетизмом момента, сделала шаг ближе, почти вплотную облокотившись бедром о холодный корпус синтезатора. — Но этот лед не остудит мой шрам… В это мгновение невидимый пазл сошелся с оглушительным внутренним треском: то, что казалось Юнхо незаконченным и пустым, на самом деле было лишь идеальным, ждущим своего часа фундаментом для такого голоса — глубокого, мощного, с легкой, почти театральной хрипотцой, обнажающей застарелую боль. Мужской баритон здесь действительно прозвучал бы плоско и неуместно, потому что эта песня, как оказалось, с самого начала принадлежала сильной, отчаянной женщине. — Боже, Сохи… — выдохнул Юнхо прямо поверх мелодии, не переставая играть, пока на его лице расцветала такая широкая, абсолютно искренняя и потрясенная улыбка, что у девушки предательски дрогнуло сердце. Он смотрел только на неё, перебирая клавиши исключительно по мышечной памяти, и в его взгляде настоящим пожаром вспыхнул тот самый азарт, о потере которого он горевал всего пару минут назад. — Вот оно. Спой еще. Дай мне переход на субдоминанту, давай! Он сменил аккорд, бросая ей музыкальный вызов и ускоряя темп, а Сохи, мгновенно подхватив эту сумасшедшую волну, отпустила себя и выдала такой мощный, пронзительно-чистый вокализ с уходом в высокие ноты, что даже сама удивилась собственной смелости, пока по коже Юнхо бежало стадо мурашек. Они разыгрались. Следующие полчаса превратились в чистую магию, где тесная комната наполнилась не просто звуком, а смехом, обрывками фраз и безумной, искрящейся на кончиках пальцев энергией двух творцов, наконец-то нашедших друг друга в темноте. Сохи, окончательно раскрепостившись, подсказывала ему нужные паузы, горячо отбивая ритм ладонью по гладкому пластику инструмента, а Юнхо, словно читая её мысли еще до того, как она их озвучит, тут же перекладывал эти импульсы на черно-белые клавиши, навсегда стирая границы между барменом и официанткой. Когда девушка закончила очередной куплет дерзким, сексуальным полушепотом, повисла звенящая пауза. Юнхо взял финальный, долгий аккорд, и в комнате повисла пауза, в которой звук медленно и неохотно таял в воздухе. Парень медленно убрал руки с синтезатора. Его грудь тяжело вздымалась от сбившегося дыхания, а глаза смотрели на девушку так пронзительно и глубоко, словно он только сейчас по-настоящему её увидел, разглядев суть. — Это… это было потрясающе, — его голос осел, став непривычно низким. — Тебе никто никогда не говорил, что твой голос — это чистая, неразбавленная амброзия для ушей? — Только что сказал один Ликерный Моцарт, — ответила Сохи, пытаясь улыбнуться непринужденно, хотя внутри у неё всё вибрировало от сумасшедшего коктейля из творческого адреналина и внезапно обрушившегося на неё осознания того, что произошло. Она вдруг поняла, что стоит непозволительно близко, как никогда раньше к нему не подходила. Настолько близко, что сквозь тонкую ткань одежды чувствует исходящий от его тела лихорадочный жар, и это чужое тепло странным, волнующим образом отзывалось где-то внизу живота, заставляя её затаить дыхание и невольно вцепиться пальцами в край синтезатора. Юнхо больше не улыбался. Искрящийся творческий восторг в его глазах плавно, но неотвратимо гас, уступая место совершенно иному — куда более первобытному, темному и тяжелому огню. Не давая ей времени на раздумья, он подался вперед и властно обхватил её за талию обеими руками. Его шрамированная ладонь, ложась на её бок, показалась Сохи обжигающе горячей. Одним сильным, уверенным рывком он потянул девушку на себя, заставляя потерять равновесие и оказаться прямо на его коленях. Сохи тихо, судорожно ахнула от неожиданности, инстинктивно вскинув руки и упершись раскрытыми ладонями в его широкие плечи, тут же ощутив под пальцами влажную от пота стараний тонкую ткань его черной майки. — Знаешь, в чем была проблема всех моих песен? — хрипло, почти неразборчиво прошептал он, гипнотизируя потемневшим взглядом её приоткрытые губы. — Я писал их для призраков. А мне нужна была настоящая, живая муза. Прямо как ты. — И как… — голос Сохи предательски дрогнул, превратившись в прерывистый выдох, чувствуя, как под её бедрами твердеет его возбуждение, которое он даже не пытался скрыть, — как муза справляется со своими обязанностями? — Настолько хорошо, что я сейчас сойду с ума, если не сделаю это, — прорычал Чон. Не дожидаясь ответа, он жестко зарылся пальцами в густые черные волосы на её затылке, фиксируя голову, и обрушился на её рот. Если их первый поцелуй в баре был пропитан отчаянием и болью, то этот оказался полным, тотальным поглощением. Юнхо целовал её властно, глубоко, с пугающим, но до одури возбуждающим контролем, сминая её губы и вынуждая послушно приоткрыть рот навстречу его напористому языку. Сохи застонала прямо в этот поцелуй, чувствуя, как остатки её здравого смысла плавятся в его руках. Окончательно теряя голову, она порывисто обхватила его лицо ладонями, отвечая с такой же дикой, не терпящей возражений страстью. Её пальцы заскользили по его шее, нетерпеливо забираясь под край майки и жадно оглаживая горячую, бугрящуюся от напряжения кожу его спины. Тяжело дыша, Юнхо оторвался от её губ лишь на секунду — ровно для того, чтобы спуститься поцелуями ниже, прокладывая влажную дорожку по линии подбородка к чувствительной коже шеи. Туда, где еще совсем недавно угрожающе скользил холодный металл его «когтей», теперь вжимались только его горячие губы и язык, оставляющие после себя обжигающие следы. Его левая рука продолжала стальной хваткой удерживать её за талию, впечатывая в себя, в то время как правая бесцеремонно скользнула под её форменную майку. Широкая мужская ладонь уверенно легла на ребра, большим пальцем дразняще задевая край кружевного белья прямо у основания груди, отчего Сохи инстинктивно выгнулась дугой, шумно втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Одно неосторожное движение — и она случайно задела бедром клавиатуру синтезатора. Громкий, режущий слух диссонирующий аккорд разорвал вязкую тишину комнаты, но ни один из них даже не вздрогнул. Юнхо лишь хмыкнул, обдав её шею горячим дыханием, и, не прерывая ласк, одним слепым, отработанным движением дотянулся до тумблера, вырубая инструмент. — Музыкальная пауза, Агилера, — жарко прошептал он ей в самое ухо, подхватывая девушку под бедра и резко, без видимых усилий поднимаясь с пуфа. Сохи рефлекторно обхватила его узкий таз ногами, якорем цепляясь за него и прижимаясь всем пылающим телом к его твердой груди. Юнхо уверенно понес её к тем самым бамбуковым дверям, за которыми скрывалась спальня, и в каждом его твердом шаге, в каждом движении читалась абсолютная, непоколебимая власть мужчины, который после долгой тишины наконец-то нашел свой идеальный ритм. Он нёс её так, будто она ничего не весила. Сохи вцепилась в его плечи, чувствуя, как под тонкой тканью майки перекатываются тугие мышцы, и её собственное тело, послушное чужой силе, уже не принадлежало ей полностью — только его рукам, его дыханию, тому, как низко и тяжело он дышал, почти не разжимая губ. Но Юнхо не споткнулся, не сбился. Чон шагнул на пьедестал спальни, но не положил её на матрас. Вместо этого он развернулся, тяжело опустился на край кровати и усадил Сохи к себе на колени — лицом к лицу, бёдрами на бёдра, так, что она сразу, остро, до мурашек на затылке почувствовала его напряжение сквозь плотную джинсу. Твёрдый, горячий, даже не пытающийся скрыть, как сильно он хочет. Сохи судорожно выдохнула ему прямо в губы, упёршись ладонями в его плечи, но не отстранилась — наоборот, прижалась плотнее, потому что тело слушалось какого-то другого голоса, не головы. Юнхо не стал ждать. Он обхватил её обеими руками, сомкнул их у неё за спиной, прижимая к себе так плотно, что Сохи вдруг ощутила себя маленькой, почти хрупкой, запертой в кольце его предплечий и ладоней, которые легли на её лопатки, сжали, погладили сквозь тонкую ткань майки. Одна рука — шрамированная, с чуть скошенными пальцами — скользнула вверх, под волосы, запуталась в них у затылка, мягко натягивая корни; другая поползла вниз по позвоночнику, по ребрам, по талии, по бедрам, и задержалась там, где майка кончалась и начиналась голая кожа, потому что рабочая юбка у Сохи была короткой, а он уже нашёл этот край. Большой палец правой руки медленно, лениво, будто боясь сделать лишнее движение, провёл по обнажённому бедру с внешней стороны, и Сохи слегка выгнулась в его руках, шумно втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Он целовал её почти не отрываясь. Глубоко, властно, сбивая дыхание, и каждый раз, когда ей казалось, что сейчас она отстранится, чтобы глотнуть воздуха, Юнхо просто чуть менял угол — и поцелуй продолжался, тягучий, мокрый, с прикусами нижней губы и короткими, хриплыми звуками, которые она издавала ему прямо в рот. Его язык скользил по её нёбу, по зубам, и это было слишком подробно, и при этом ровно настолько, чтобы с ума не сойти, а только балансировать на грани. Сохи уже не понимала, сколько прошло времени. Минуты? Вечность? Её пальцы сами забрались ему под майку, вцепились в горячую кожу плеч, и она чувствовала, как под её ладонями бьётся чужой пульс — такой же хаотичный, как у неё. А потом Юнхо оторвался, просто перестал. Он откинул голову назад на пару сантиметров, давая им обоим выдохнуть, но руки не убрал — они остались лежать на её талии, сжимая её с двух сторон, удерживая на месте, не отпуская. Сохи открыла глаза (она даже не заметила, когда закрыла их) и увидела его серьёзное, сосредоточенное, с потемневшими зрачками и приоткрытыми влажными губами лицо в полумраке спальни. Он смотрел прямо на неё. — Расскажи мне, как ты любишь, — тихо, почти ровно произнёс Юнхо. Сохи моргнула. Мысли, разогнанные поцелуями и жаром его тела, никак не могли собраться в одну понятную картинку. — Что? — Переспросила она хрипло, с трудом шевеля губами. Юнхо не отвел взгляда. Его пальцы на её талии чуть сжались, так, будто он хотел убедиться, что она всё ещё здесь, с ним, не растворилась в воздухе. — Расскажи мне, как ты любишь заниматься сексом, — повторил он медленно, чеканя каждое слово, но без тени смущения. — Что тебе нравится. Я хочу понимать, если что, где грань, которую мне нельзя переходить. Сохи замерла. Он продолжал, всё так же серьёзно, глядя ей прямо в зрачки: — Мне очень важно твоё удовольствие. Если ты не сможешь его получить, то и я не смогу. Даже если это наш первый общий раз, не хочется облажаться перед тобой. Кан растерялась. По-настоящему, по-детски растерялась — не потому, что вопрос был глупым или неуместным, а потому, что его никто никогда не задавал. Парни до Юнхо либо напролом лезли, либо шептали «тебе хорошо?» уже в процессе, когда отвечать «нет» было поздно и стыдно. А чтобы вот так — до, спокойно, требовательно — никто. Как ей действительно нравится? Сохи задумалась. Секунду, другую. Потом отвела взгляд в сторону на бамбуковые створки, на край матраса, куда угодно, только не в его выжидающие глаза, и закусила губу. В голове было пусто. Не то чтобы у неё не было опыта — был, но какой-то… серый, стандартный, без вопросов и фантазий. Она просто принимала то, что давали, и делала вид, что ей всё окей. А что ей нравится на самом деле? Укусы? Да, наверное. Шлепки? Один раз пробовала, вроде заводило. Но чтобы вот так, собрать в голове чёткую карту собственных желаний — нет, такого не было. Юнхо заметил её замешательство раньше, чем она успела придумать ответ. Он поднял правую руку и осторожно взял её за подбородок, двумя пальцами приподнимая лицо, заставляя снова посмотреть на себя. — Эй, — его голос стал мягче, но не потерял своей низкой, вибрирующей глубины. — Что такое? Я сильно смутил тебя своим вопросом? Ты больше не хочешь? Сохи выдохнула, чувствуя, как под его пальцами на подбородке разливается тепло. — Да нет, — сказала она тихо, почти шепотом. — Просто… никто меня никогда до этого особо не спрашивал. Поэтому даже не знаю, как тебе отвечать. Юнхо молчал секунду, разглядывая её растерянное лицо, с покусанной губой, с румянцем, который уже спустился с щёк на шею и дальше, под ворот майки. Потом уголок его рта чуть дрогнул в полуулыбке. — Тогда так, — сказал он, не убирая пальцев с её подбородка. — Я буду называть, а ты будешь говорить «да» или «нет». Так и соберём частично картину. И его руки снова ожили. Одна скользнула по её спине вверх, до лопаток, другая — вниз, на бедро, поглаживая открытую кожу большим пальцем. Легко, невесомо, почти рассеянно — будто он сам не замечал, что делает, но Сохи чувствовала каждое касание, каждый круг, который выводила его ладонь у неё на талии. — Укусы? — спросил Юнхо, и его голос стал чуть ниже, интимнее. — Да, — Сохи кивнула, не раздумывая. — Хорошо. Шлепки? Она снова кивнула, но быстро добавила, пока он не перебил: — Да. Только не по лицу. Юнхо тихо, коротко засмеялся, скорее удивлённо, будто она сказала что-то очевидное, но забавное. — Я не шизик, чтобы бить женщину так, — сказал он, и его правая ладонь на её бедре чуть сжалась, успокаивающе. — Но… особые предпочтения в подходе к телу девушки у меня имеются. Потом расскажу. Сохи сглотнула. — Оральные ласки? — продолжил он, не давая ей уйти в мысли. Она активно закивала, даже слишком, и тут же почувствовала, как внутри что-то расслабилось, потому что это было понятно, привычно, безопасно. Но Юнхо не торопился. — Обоюдный или нет? Сохи замялась на секунду, потом честно сказала: — Рвотный рефлекс у меня плохой. Так что… мне вполне нравится, получать, но давать — если только не глубоко. Юнхо, кажется, одобрительно хмыкнул, и его пальцы на её спине прошлись чуть ниже, до самого края майки, где начинались позвонки. — Понял, запомню, — Он замолчал на пару ударов сердца. Сохи видела, как его челюсть чуть напряглась, будто он решался на следующий вопрос. — Как ты относишься к специальному оборудованию для БДСМ-игр? Сохи снова смутилась. Так сильно, что даже уши, кажется, загорелись. Она отвела взгляд теперь уже не в сторону, а вниз, на его ключицы, которые виднелись из выреза майки, и закусила губу с новой силой. Она не знала, что ответить. Потому что у неё не было такого опыта. Никакого. Ни наручников, ни кляпов, ни хлыстов — ничего, кроме фильмов, случайных статей и смутных фантазий, которые она никогда не пробовала воплощать. Юнхо, кажется, прочитал всё по её лицу. — У тебя был такой опыт? — Уточнил он мягко. — С кляпами? Наручниками? Хлыстами? Сохи отрицательно помотала головой, всё ещё не поднимая глаз. И тогда он открыто, довольно, без тени насмешки улыбнулся. Его ладонь скользнула с её бедра на щеку, погладила скулу большим пальцем. — Я буду рад быть первым у тебя в этом, — сказал он тихо, но с какой-то твёрдой, спокойной уверенностью. — И проведу в этот мир фантазий. Если ты захочешь, конечно. Не сегодня. Может быть, когда-нибудь потом. Сохи выдохнула с облегчением и одновременно с каким-то острым, щекочущим любопытством, которое она пока не готова была разбирать и думать над этим «потом». — Но у меня остался последний вопрос, — продолжил Юнхо, и его улыбка медленно сошла на нет. Он остановился, перестал водить руками по её телу: просто замер, держа её за талию, и смотрел ей в глаза так пристально, что у Сохи перехватило дыхание. Он закусил губу на секунду, но она увидела. — У меня есть фетиш, своего рода кинк, — сказал он, и в его голосе впервые за весь разговор проскользнула неуверенность. — И, если честно, я очень хочу провернуть его с тобой вместе. Потому что это будет идеально для этой ночи. Сохи ждала, не дыша. — Я… — он сделал короткую паузу, будто собираясь с силами. — Люблю раздевать через зеркало. Девушка нахмурилась. Она не сразу поняла, что он имеет в виду. Мысленно представила: зеркало, они вдвоём, раздевание… как это работает? Но Юнхо опередил её вопрос. Он поднял правую здоровую руку и указал пальцем в угол комнаты. Сохи проследила за его жестом и только сейчас заметила там большое напольное зеркало в тонкой деревянной раме, почти незаметное в полумраке. Оно стояло так, чтобы отражать кровать и часть свободной стены. — Мы будем стоять с тобой напротив того зеркала, — сказал Юнхо, не отводя взгляда от её глаз, — и я буду снимать с тебя одежду. Он замолчал. Сохи чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле, как по позвоночнику сбегает стая мурашек, как внизу живота снова скручивает тот тугой, сладкий узел. — Позволь мне это сделать сегодня, пожалуйста, — добавил он тихо, почти шёпотом, и его пальцы на её талии дрогнули. — Обещаю, ты сможешь сотворить со мной то же самое. Или я могу раздеться сам перед этим. Как тебе будет комфортнее. Сохи молчала. Смотрела на него: на его закушенную губу, на серьёзные, почти просящие щенячьи глаза, на то, как напряжены его плечи под её ладонями, будто он действительно боялся отказа. Внутри неё боролись два чувства: настороженность — потому что она никогда такого не делала, потому что раздеваться перед зеркалом, когда на тебя смотрят со спины, кажется слишком уязвимым, слишком откровенным, — и липкое, горячее любопытство, от которого бабочки в животе превращались в целый рой от того, как сильно ей хотелось сказать «да», даже если она не до конца понимала, на что соглашается. Она вспомнила, как он играл на синтезаторе. Как его пальцы скользили по клавишам, слепые, но точные. Как он смотрел на неё, когда она пела, с таким восторгом, будто она была не официанткой из захолустного кабаре, а чудом. И тихо, почти неслышно, но твёрдо сказала: — Да, почему бы нет? Юнхо шумно, с облегчением выдохнул, и его руки на её талии сжались крепче. — Ты уверена? — переспросил он, всё ещё не веря, кажется. Сохи кивнула, чувствуя, как губы сами расплываются в неуверенной, но уже не испуганной улыбке. — Уверена. Он не стал ждать больше ни секунды. Легко поднялся с кровати, не выпуская её из рук, и поставил перед собой на пол. Их лица снова оказались на одном уровне — они были босиком, но в разной одежде, но это почему-то не имело значения. Юнхо взял её за руку и повёл к зеркалу, медленно, шаг за шагом. Сохи видела в отражении, как они приближаются: он — сзади, чуть сбоку, она — впереди, растерянная, с растрёпанными волосами и прикушенной губой. Он остановил её ровно напротив зеркала, встал за спиной, положил руки ей на плечи. Их взгляды встретились в стекле — её испуганно-возбуждённый, его тёмный, спокойный, почти гипнотический. — Не бойся, — сказал он ей в отражении, и его голос прозвучал глухо, будто из другого мира.— Я буду медленно. И если ты в любой момент захочешь остановиться — просто скажи. Хорошо? Сохи кивнула, глядя ему в глаза через зеркало, и почувствовала, как его ладони скользнули с её плеч вниз — к краю майки, к ткани, которая отделяла её кожу от его пальцев. Она смотрела в зеркало, как его пальцы замерли у края ткани, и вдруг — ничего не произошло. Юнхо убрал руки. Шагнул назад, оставляя её одну перед стеклом, и развернулся к тумбе у стены, где стоял небольшой блютуз-динамик. Щелчок пальцами по сенсору, короткое шипение — и из динамика полилась музыка. Тягучая, вязкая, с низким женским вокалом, который будто растекался по комнате горячим сиропом. Голос был бархатным, чуть хриплым, пел на английском что-то медленное, почти гипнотическое. «Чертов творец, всё ему нужно для создания атмосферы» — Сохи не узнала трек, но поняла сразу — это собрано будто специально для таких моментов, как сейчас. Она подняла глаза к зеркалу и увидела, как Юнхо вернулся. Без майки. Кан вдохнула так резко, будто нырнула в холодную воду. Он был широким — она знала это и по плечам, и по тому, как обнимал, но теперь, без ткани, его тело оказалось совсем другим. Не просто подкаченным — вылепленным, будто с античной статуи: грудные мышцы с чёткими тенями под ними, пресс, проявленный даже при тусклом свете, ключицы, от которых взгляд сам скользил ниже, к животу, к ремню на серых брюках; руки — с венами, с твёрдыми бицепсами, которые она уже щупала в машине и в темноте, но теперь видела все сразу. И родинки: одна на левом ребре, две на правой стороне груди, одна чуть выше пупка. — Я подумал, — сказал Юнхо, подходя ближе, и в его голосе не было стеснения, только лёгкая хрипотца, — так будет честнее. Если я уже без части одежды. Он встал сзади близко, слегка касаясь своей грудью её спиной. В зеркале Сохи видела их обоих: себя — в майке, короткой юбке, с растрёпанными волосами и раскрасневшимися щеками, и его — голого по пояс, тёмного, большого, с этим спокойным, чуть опасным выражением лица. — Ты не против? — спросил он, и это было скорее утверждение, чем вопрос. Сохи покачала головой, не доверяя голосу. Юнхо шагнул вплотную. Его горячие, но сухие ладони легли ей на плечи, и он наклонился к её шее, к месту, где начиналась лямка майки. Поцеловал мягко, почти невесомо, но губы задержались на коже, вдохнули её запах. Потом ещё один поцелуй чуть выше, у основания шеи. Потом он потянул лямку вниз, зубами подцепил ткань и осторожно спустил её с плеча. Сохи видела в зеркале, как открывается её ключица, как он тут же припадает к этому месту влажными, тёплыми губами. — У тебя кожа, — пробормотал он ей в плечо, почти неразборчиво, — как фарфор. Смотреть невозможно. Он спустил вторую лямку, и майка поползла вниз, задерживаясь на груди, на простом, хлопковом, бежевом лифе, который вдруг показался Сохи слишком дурацким для такого момента. Но Юнхо не обратил на бельё никакого внимания, или сделал вид. Он просто стянул майку ниже, ниже, пока она не упала на пол, оставляя девушку в одном лифе и юбке. — Чёрт, — выдохнул он и замолчал. Смотрел в зеркало на их отражение, на её спину, на то, как его руки замерли у неё на рёбрах. Потом его ладони скользнули вниз, на ягодицы, через ткань юбки. Он сжал их с силой, но не больно, и Сохи выгнулась назад, прижимаясь затылком к его плечу. Он целовал её шею сзади — там, где волосы кончались и начиналась голая кожа, — и говорил, прерываясь на поцелуи: — Я не особо разговорчивый в процессе. Но сейчас, пока есть возможность, хочу комментировать каждый твой сантиметр. Одна его рука осталась на ягодице, сжимая и разжимая, а другая поднялась к груди — через ткань лифа. Пальцы легли на округлость, обхватили, большой палец прошёлся по соску сквозь хлопок, и Сохи судорожно вцепилась в его предплечье, чтобы не упасть. — Ты такая красивая, Сохи, — прошептал он ей прямо в ухо, и голос его низко вибрировал. — Такая талантливая. Я даже жалею, что не услышал и не увидел тебя раньше. Он поцеловал её в плечо, потом чуть выше, ближе к шее, потом его губы замерли у мочки уха. — Прости меня, дурака, одержимого бутылками. Его правая рука скользнула за спину, нащупала молнию на юбке, дёрнул, и замок послушно пополз вниз. Ткань ослабла, и Юнхо, не отрывая губ от её шеи, стянул юбку с бёдер. Она упала на пол к майке. Сохи осталась в одном белье — хлопковые трусы в тон лифу, простые, не кружевные, не соблазнительные. И почему-то именно эта простота сделала её ещё более уязвимой. Она хотела прикрыться, но его руки уже лежали на её голых бёдрах, поглаживали, и некуда было бежать. Юнхо положил подбородок ей в ямочку над ключицей на левое плечо, и их взгляды встретились в зеркале. Сохи увидела себя: красную, с приоткрытым ртом, с волосами, которые лезли в глаза, с бельём, которое выглядело так по-детски по сравнению с его взрослой статью. И его — тёмного, серьёзного, с горячими ладонями на её талии. Он довольно улыбнулся: — Надеюсь, ты просто стесняешься того, что я без футболки, а не от вида самой себя. Сохи неловко улыбнулась в ответ, отводя взгляд в сторону. Но через секунду снова посмотрела — и замерла. Его глаза потемнели, стали почти чёрными. В них зарождалось что-то потайное, одержимое — тот самый огонь, который она видела за стойкой бара, когда он выцеливал взглядом неправильный бокал. Но сейчас этот огонь был направлен на неё, на её отражение, на то, как она стояла перед ним почти голая. Юнхо снова стал похож на человека, который собирается совершить рискованный шаг. — Разреши мне заняться твоим нижним бельём, — сказал он тихо, и это был не вопрос — скорее последняя вежливость перед тем, как он сорвётся. Сохи сглотнула. — А я в ответ разрешаю снять с меня штаны, — так же тихо ответила он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Хоть одним рывком. Он ухмыльнулся, и в этой ухмылке было столько дикого, что у неё внутри всё перевернулось. Сохи не стала ждать. Она завела руки за спину, нашарила бляшку его ремня — пальцы скользили по коже, по металлу, но она справилась удивительно ловко, будто делала это сотню раз. Щелчок — и ремень распался. Потом крючок на ширинке, потом молния — и серые брюки разошлись, обнажая тёмную полоску боксеров и твёрдый бугор под ними. Юнхо смотрел на неё в зеркало всё это время не на свои брюки, а на её лицо, на то, как она сосредоточенно кусала губу, расстёгивая его. Когда ширинка распахнулась, он довольно ухмыльнулся и сделал то, о чём она попросила. Одним рывком. Разом стянул брюки вместе с боксерами. Сохи увидела его член — стоячий, налившийся, с блестящей головкой, которая уже ждала. У неё пересохло во рту, но она заставила себя усмехнуться: — Тебе явно уже было очень невтерпёж выпустить наружу. Юнхо громко, искренне, заливисто засмеялся, и этот смех разорвал напряжение на секунду, сделав их просто парнем и девушкой, голыми и почти беззащитными. — Ага, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Невтерпёж. Он приобнял её за талию и пристроился сзади вплотную. Сохи почувствовала, как горячая, гладкая, живая головка его члена коснулась её поясницы. Она вздрогнула, но не отодвинулась. Юнхо замолчал, и в тот же момент улыбка сползла с его лица. — А мы сейчас посмотрим, какой у тебя водопад тоже между ног, — сказал он низко, почти шёпотом. Его правая рука юрко скользнула вниз, пальцы отодвинули кромку хлопковых трусов и дотронулись до самого сокровенного места. Сохи негромко, судорожно ахнула, и её ноги подкосились. Она ухватилась за его левую руку, которая всё ещё лежала на её талии, и вцепилась в неё мёртвой хваткой. Юнхо поводил пальцем пару раз — вверх, вниз, медленно, будто изучая. Потом убрал руку, вытащил пальцы из-под ткани и поднёс их к свету — они блестели. — О да, — сказал он с довольной, хищной улыбкой, глядя на неё через зеркало. — Тебе тоже уже невтерпёж пустить меня. Сохи не нашлась, что ответить. Она только смотрела на их отражения — на себя, почти голую, раскрасневшуюся, с широко раскрытыми глазами, и на него, голого, твёрдого, с этим блеском на пальцах. И ждала, что будет дальше. Юнхо не торопился. Он убрал блестящие пальцы с её глаз, но руку не убрал — снова запустил её под край трусов, погладил по влажным складкам, дразня, не проникая. — Сначала избавимся от этого, — сказал он тихо, пальцами левой руки щёлкнув по лямке её лифа. Он расстегнул застёжку сзади одним движением — там, где крючки и петельки, которые Сохи всегда расстёгивала с трудом, а у него пальцы будто сами знали, что делать. Лиф ослаб, и Юнхо медленно стянул его с плеч, потянул вниз, позволяя ткани упасть на пол. Сохи осталась в одних трусах, стоя перед зеркалом, и впервые увидела свою грудь в этом холодном стеклянном свете — рядом с его большими ладонями, которые тут же легли на неё. Обе руки обхватили её грудь — широко, жадно, будто он ждал этого весь вечер. Пальцы сжали, размяли, большие пальцы нашли соски и начали водить по ним кругами, отчего Сохи выгнулась назад, прижимаясь затылком к его плечу. Она видела в зеркале, как его лицо склонилось к её шее, как губы приоткрылись, как язык провёл влажную дорожку от плеча до мочки уха. — Такая чувствительная, — прошептал он. — Это хорошо. Он облизывал её шею медленно, смакуя, иногда покусывая кожу, и от каждого укуса по телу Сохи пробегала дрожь. Его правая рука спустилась с груди на живот, погладила, а потом скользнула ниже, к резинке трусов. — А теперь, — сказал он, отрываясь от её шеи и глядя в зеркало на их отражения, — я хочу снять их зубами. Сохи удивлённо выдохнула, но не возразила. Юнхо присел на корточки у неё за спиной. Его левая рука осталась на её талии для равновесия, а правая убралась. Он наклонил голову, вцепился зубами в резинку трусов сзади и начал медленно стягивать их вниз, помогая себе движениями челюсти. Ткань поползла по ягодицам, по бёдрам, и Сохи почувствовала, как воздух касается её голой кожи. Трусы упали на пол к остальной одежде. — Теперь ты совсем голая, — констатировал Юнхо, поднимаясь. — Иди сюда. Он развернул её к себе лицом, но она всё равно смотрела в зеркало, видела свою спину, его руки, его член, который торчал твёрдый и налившийся. — Расставь ноги чуть шире, — попросил он спокойно. Сохи послушалась. Юнхо зашёл сзади, прижался к ней всем телом — горячая грудь к её спине, член пристроился между ягодицами, — и его правая рука нырнула вниз, между её раздвинутых ног. Сначала он просто водил пальцами по влажным половым губам снаружи, собирая смазку, размазывая её, дразня клитор круговыми движениями. Сохи застонала, откинув голову ему на плечо. — Давай дальше, — прошептала она нетерпеливо. Юнхо улыбнулся в её шею. Потом сложил два пальца — указательный и средний — и медленно ввёл их внутрь. Сохи ахнула громко, вцепившись в его левую руку, которая держала её за талию. Ноги подкосились — она пошатнулась, но он удержал, прижал крепче, не вынимая пальцев. — Тихо-тихо, — пробормотал он. — Внутри у тебя просто огонь. И как ты там помещаешься? Он начал двигать пальцами — медленно, глубоко, сгибая их внутри, находя какое-то особенное место, от которого Сохи начала мелко дрожать. Она смотрела в зеркало на себя: растрёпанная, красная, с открытым ртом, на его руку между ног, на его лицо — сосредоточенное, закусившее губу, с чёрными глазами, которые следили за каждым её движением. — Ещё, — выдохнула она. — Не останавливайся. Но Юнхо остановился. Убрал пальцы, облизал их, глядя ей в глаза через зеркало. — Не так быстро, — сказал он хрипло. — У нас вся ночь и утро в распоряжении. Я хочу растянуть удовольствие Сохи застонала от разочарования, но внутри поднялась ещё более острая волна желания — от того, как он смотрел, как влажно блестели его губы после её смазки. — Иди на кровать, — приказал он тихо, но властно. — Ложись на спину. Я хочу тебя разглядеть как следует. Девушка послушно пошла к матрасу, чувствуя его взгляд на своих ягодицах, на влажной дорожке между ног. Легла, как сказал, и Юнхо навис над ней, опираясь на руки, закрывая собой весь свет. Но Чон не спешил. Он наклонился и прижался губами к её — коротко, почти целомудренно, будто пробовал её на вкус в первый раз. Потом спустился ниже: на подбородок, шею, в тёплую ямочку между ключицами. Сохи выдохнула и запрокинула голову, открывая ему доступ, и его губы тут же вжались в её кожу. — Так вкусно пахнешь, — пробормотал Юнхо ей прямо в шею. Он добрался до груди: левая рука легла на неё и сжала, пальцы нащупали сосок и начали катать его между собой, а в это время парень губами взял правую грудь. Он целовал её влажно и жадно, сминал губами, втягивал сосок, покусывал. Сохи застонала и вцепилась пальцами в его волосы. — Да, — выдохнула она. Он перешёл на другую грудь и отдал ей столько же времени, столько же жадных поцелуев. Сохи чувствовала, как внутри нарастает горячая волна, как низ живота тянет сладкой тяжестью. Она непроизвольно сжала ноги, пытаясь потереться бёдрами друг о друга, чтобы хоть немного унять это жжение. Юнхо это заметил и, видимо, решил быстро исправить ситуацию. Его левая рука скользнула вниз, и ладонь легла на внутреннюю сторону её бедра, разводя ноги обратно. — Ну уж нет, — сказал Юнхо, отрываясь от груди. — Я ещё не закончил. Сохи попыталась инстинктивно сжать ноги снова, ненамеренно не слушаясь указаний Чона. Юнхо быстро среагировал. Правой рукой он подхватил её ногу под коленом, приподнял и закинул себе на спину, придерживая локтем. Она оказалась раскрытой и беззащитной, а он всё ещё смотрел на неё сверху вниз с тёмным опасным огнём в глазах. Потом его ладонь с размаху шлёпнула по её ягодице. Сохи чуть вскрикнула скорее от неожиданности, чем от боли: кожа горела, и это жаркое покалывание почему-то ударило прямо между ног, заставив её внутренности сжаться. — Я же просил тебя потерпеть, — сказал Юнхо спокойно и почти ласково, но с металлическими нотками в голосе. — А ты не слушаешься. Дай мне нормально насладиться тобой, торопыжка. Сохи прикусила губу и кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Парень снова наклонился. Он поцеловал её грудь ещё раз нежно, будто извиняясь за свою бурную физическую реакцию до этого, а потом его губы поползли ниже по животу, медленно, с короткими остановками, с влажными поцелуями, от которых Сохи будто сжалась изнутри. Мышцы живота напряглись, дышать стало трудно, но это было приятное напряжение, почти сладкое, от которого все тело только сильнее горит изнутри и жаждет другой плоти. — Красивый живот, — пробормотал Юнхо куда-то в её кожу. — Идеальный. Он дошёл до низа живота и поднял голову, а потом неожиданно переложил её ногу со своей спины на плечо, устраиваясь поудобнее. Сохи смотрела на него сверху вниз: на его широкие плечи, на черную макушку, на то, как он замер у неё между раздвинутых ног, и сердце колотилось где-то в горле. — Ты такая мокрая, — сказал Юнхо, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта. Он наклонился и поцеловал её горячее лоно. Один мягкий почти целомудренный поцелуй губами прямо в складки, от чего Сохи выгнулась на простынях и шумно выдохнула. Потом второй поцелуй — чуть дольше, чуть смелее, с лёгким нажатием. Потом он провёл языком между её складок. Один раз, снизу вверх, медленно и смакуя. По телу Кан прошёл электрический разряд. Она вскрикнула и вцепилась в простыни, не чувствуя пальцев. Юнхо провёл языком ещё раз, потом ещё. Длинные влажные твёрдые движения, задевающие клитор, погружающиеся в неё на секунду, чтобы вынырнуть и снова скользнуть вверх, и снова вниз. — Ох, — выдохнула Сохи, не узнавая собственного голоса. — Ох, Юнхо… Он не останавливался. Язык работал ритмично и находил каждый чувствительный миллиметр, и Сохи чувствовала, как внутри всё скручивается в тугой сладкий узел, как напряжение растёт до предела, как ещё немного, и она взорвётся. — Пожалуйста, — простонала она, выгибаясь ему навстречу. — Войди в меня. Пожалуйста, я уже не могу. Доведи меня. Юнхо оторвался от неё на секунду. Он облизал губы и посмотрел на неё снизу вверх. Его лицо было мокрым, а глаза — чёрными и отражалось в них лишь серьезная намеренность в перемешку с похотью. — Так быстро? — спросил он хрипло, но в его голосе слышалась улыбка. — А я только начал. — Да, — выдохнула Сохи. — Да, да, да. Он послушался ее призыву, и выпрямился, навис над ней, одной рукой направил член к её входу, а второй придержал себя за основание. Сохи смотрела на него снизу вверх — такого огромного по сравнению с ней, голого, до мурашек сексуанлього и с горящими глазами, которые жадно поедали ее уже непонятно сколько времени — и чувствовала, как головка упирается в её влажное, пульсирующее лоно. Юнхо внезапно замер. Он почти протиснулся головкой её влажных складок, но вдруг выпрямился и отстранился на несколько сантиметров. — Секунду, — произнес он хриплым голосом. — Дай мне минутку. Парень потянулся к прикроватной тумбочке. Его крупное тело диагонально нависло над Сохи, что дало ей несколько драгоценных мгновений рассмотреть его обнаженную фигуру целиком, словно в замедленной съемке. Безупречный рельеф его торса выделялся настолько четко, будто был высечен из камня, а литые мышцы завораживающе перекатывались под кожей при каждом движении. Когда парень потянулся за упаковкой, его широкая грудь напряглась, и Сохи зацепилась взглядом за блестящие капли пота у выразительных ключиц. В этот момент девушку пронзила внезапная мысль о собственной слепоте: как она могла раньше игнорировать эту скрытую первобытную мощь за стойкой бара, под строгим жилетом и плотной рубашкой, за его привычной маской вечного снобизма? А теперь этот мужчина находился прямо здесь, тяжело дышащий и невероятно притягательный, позволяя ей физически ощущать каждый сантиметр своей силы. Отыскав в ящике серебристую квадратную упаковку, Юнхо крепко зажал фольгу зубами, разорвал зубами край и здоровоц рукой ловко достал презерватив, одновременно опускаясь обратно на постель и всё это время пронзая девушку потемневшим, неотрывным взглядом. — Я забыл спросить тебя заранее, если вдруг ты на лекарствах, и конкретно это предпочтение — любишь ли ты с резиной или без, — тихо произнес парень, и легкая, почти извиняющаяся усмешка скользнула по его губам. — Но для нашей общей безопасности лучше использовать резинку. А потом, если что, уберём, если оба этого захотим или ты мне позволишь. Привычным, отточенным движением Чон надел тонкий презерватив, действуя быстро и без единого лишнего жеста. Сохи как завороженная наблюдала за тем, как длинные уверенные пальцы обхватили плоть, плавно раскатывая прозрачный материал до самого основания, превращая даже такое банальное действие в гипнотический, почти интимный ритуал. Привычным, отточенным движением мужчина надел тонкий латекс, действуя быстро и без единого лишнего жеста. Сохи как завороженная наблюдала за тем, как длинные уверенные пальцы обхватили плоть, плавно раскатывая прозрачный материал до самого основания, превращая даже такое банальное действие в гипнотический, почти интимный ритуал. Она послушалась. Их взгляды встретились, и он медленно, очень медленно вошёл в неё. Головка раздвинула влажные складки, и Сохи почувствовала, как он туго, но горячо заполняет её, постепенно с каждым толчком погружаясь всё глубже. Она выдохнула, не закрывая глаз, и её пальцы вцепились в его предплечья. Юнхо замер внутри неё на секунду, давая привыкнуть, и его веки дрогнули от удовольствия. — Чёрт, Сохи, — прошептал он. — Какая же ты тесная. Он начал двигаться сначала медленно, потом быстрее, и комната наполнилась их сбитым дыханием, влажными звуками и тихой тягучей музыкой, которая всё ещё играла из динамика. Юнхо двигался глубоко, и каждый неторопливый толчок отдавался в позвоночнике Сохи горячей тягучей волной, заставляя её вцепляться пальцами в его сильные предплечья и чувствовать под подушечками твердые, перекатывающиеся мышцы, покрытые тонкой скользкой пленкой пота. Её длинные угольные волосы разметались по подушке иссиня-черной рекой, и мужчина не мог оторвать взгляда от этого зрелища, от её прикрытых в экстазе глаз и прикушенной нижней губы, с которой то и дело срывались сдавленные, почти мученические стоны. Замедлившись всего на секунду, парень вдруг вышел из неё целиком и мягко, но уверенно перевернул девушку на живот, и хотя Сохи ахнула от внезапности, её тело не сопротивлялось, послушно следуя за его сильными руками. Он приподнял её бёдра, помогая встать на колени, и сам устроился сзади, широко раздвигая её ноги своими коленями и проводя горячей ладонью по округлым ягодицам. — Так хорошо? — спросил он хрипло, и его голос звучал где-то у самого её копчика. Девушка смогла лишь судорожно кивнуть, потому что в следующий миг его член снова вошёл в неё — сзади это ощущалось острее, глубже, и она выгнула спину, утыкаясь лицом в скомканные простыни. Её длинные волосы упали на лицо, закрывая обзор, но Юнхо осторожно собрал их в кулак у самого затылка и чуть натянул, запрокидывая её голову назад и открывая шею для его губ. — Можно? — прошептал он, замирая в ожидании, и его дыхание обожгло нежную кожу на спине. Он наклонился к ее телу, что Сохи даже слегка почувстовала теплые мужские соски. — Да, — выдохнула она почти беззвучно, чувствуя, как от этого короткого слова внутри всё сжимается в предвкушении. Он потянул волосы сильнее, и от этого лёгкого, щиплющего жжения у корней по спине Сохи побежала стая мурашек, заставляя её застонать громче и податься бёдрами назад, навстречу каждому его толчку. Мужчина ускорился, двигаясь ритмичнее и жёстче, и вдруг его правая ладонь звонко шлёпнула по её ягодице — это было не больно, а скорее чувствительно для девушки, что стало некой неожиданностью, но оставляя после себя приятное тепло. И вдруг как будто само подсознание велело: — Ещё, — выдохнула она, сама не веря, что просит об этом. Юнхо шлёпнул ещё раз, чуть сильнее, и Сохи вздрогнула от неожиданно острого удовольствия, сжимаясь вокруг него изнутри так сильно, что Чон зарычал, чувствуя эту пульсирующую тесноту. — Какая же ты чувствительная, — прошептал он с восхищением, и третий шлепок оказался самым лёгким, потому что сразу после него его ладонь замерла на горящей коже, поглаживая и размазывая тепло. Сохи уже не могла говорить — только глухие отрывистые стоны вырывались из её горла, уткнувшегося в простыню, и её тело жило отдельно от головы: оно само подавалось назад на каждый толчок, сжималось и мелко дрожало в такт его движениям. Юнхо вышел из неё, легонько подтолкнул в бок, заставляя перевернуться на спину, и снова навис сверху, раздвигая её ноги ещё шире и медленно, до самого основания входя в неё в этой открытой, беззащитной позе. Его левая рука обхватила её талию, прижимая к матрасу, а правая скользнула вниз, между их разгорячёнными телами, туда, где они сейчас соединялись, и пальцы нашли её набухший клитор, начиная водить кругами в такт толчкам. Сохи громко и слегка отчаянно вскрикнула, не в силах сдерживаться, потому что волна накрыла её с головой внезапно и сильно, как никогда раньше: внутри всё сжалось в тугой узел, задрожало и рассыпалось, и она забилась в его руках, выгибаясь дугой и вцепляясь ногтями в широкую спину, чувствуя, как оргазм растекается от живота по ногам и рукам, до самых кончиков угольных волос, которые прилипли к мокрым щекам. Он почувствовал, как она пульсирует вокруг него, и сам кончил с низким рычанием, уткнувшись лицом в её шею — его тело напряглось, выгнулось, и он замер, прижимая девушку к матрасу всем своим весом, тяжело дыша и пытаясь справиться с накатившей волной. Несколько секунд они просто лежали так, ловя ртами воздух в унисон, а потом Юнхо медленно вышел из неё и откатился на спину, и оба уставились в потолок, чувствуя, как промокшие простыни неприятно липнут к разгорячённой коже. Сохи повернула голову и посмотрела на его профиль — мокрые волосы прилипли ко лбу, глаза закрыты, губы приоткрыты в попытке отдышаться. — Ты как? — спросил он не открывая глаз, и его голос сел до низкой хрипоты. Она не смогла ответить — только улыбнулась, придвинулась ближе и уткнулась носом в его влажное плечо, и парень тут же обнял её, прижимая к себе, и они лежали так в тишине, под которую из динамика всё ещё тихо, почти незаметно играла тягучая музыка. Они лежали рядом, наслаждаясь тягучей после тишиной и жаром тел друг друга. Влажные, сбитые простыни тяжелым комком валялись в ногах. Юнхо лениво потянул на себя край ткани, небрежно прикрывая их обоих, пока пальцы его второй руки рассеянно, но нежно вычерчивали узоры на голом плече Сохи. Юнхо первым нарушил тишину — всё ещё глядя в потолок, он по-хозяйски притянул её к себе поближе и спросил: — Почему ты раньше никому не говорила про свои таланты? Прячешь их за подносом с заказами, как военную тайну! Сохи хмыкнула, уютно утыкаясь носом в его плечо и вдыхая запах его кожи: — А ты почему про руку не рассказывал и про свои песни? Юнхо повернул голову, мазнув по ней взглядом сверху вниз. Его губы медленно растянулись в довольной, почти ленивой ухмылке. — Ну, тут по фактам, тоже справделиво, 1:1. Он помолчал несколько секунд, продолжая мерно оглаживать её обнажённое плечо, а затем бросил с такой поразительной небрежностью, будто речь шла о погоде за окном: — Хочешь секрет? Некоторые из песен, под которые наши девушки танцуют в кабаре, принадлежат мне. Сохи приподнялась на руках так резко, что натянутая простыня соскользнула вниз. Она торопливо перехватила ткань, прижимая её к груди, но оставляя открытыми ключицы и линию плеч. Её глаза округлились от изумления: — Ты серьёзно? — выдохнула она. Юнхо неспешно закинул одну руку за голову, развалившись на помятом матрасе с поистине кошачьим самодовольством — словно кот, который только что вылакал миску жирных сливок. Он смотрел на неё снизу вверх, явно упиваясь произведённым эффектом. — Та музыка, что играет во время выхода примы? Моя. И ещё парочка треков. Юнджэ выкупила права пару лет назад. — Почему ты тогда не играешь сам? — Сохи говорила быстро, на одном дыхании, почти задыхаясь от жгучего любопытства. — Зачем стоишь за стойкой? И как вообще всё это произошло? Юнхо пожал плечами всё так же небрежно, но в глубине его тёмных глаз на мгновение мелькнула тень. — Так получилось. Чистая случайность. Она услышала, как я наигрывал что-то в подсобке, попросила сделать аранжировку — и понеслось. Но последние два года я ничего нового Юнджэ не приносил. Он сделал долгую паузу, повернув голову к Сохи. Его взгляд утратил ленивую поволоку и стал абсолютно серьёзным. — А теперь я хочу принести ей кое-что гораздо более ценное, чем свои песни. Сохи непонимающе нахмурилась. — И что это может быть? — спросила она медленно, всё ещё не веря до конца. Юнхо улыбнулся — открыто, уверенно и самую малость хищно. — Тебя. Я хочу, чтобы ты пела на сцене, а не бегала по бесконечным бесполезным прослушиваниям. Есть такой шанс. Один мой звонок — и в субботу вечером ты выходишь под софиты с микрофоном. Сохи обомлела. Её губы приоткрылись, а брови удивлённо взлетели вверх. Она смотрела на него, как на сумасшедшего, и, чуть запинаясь, переспросила: — Меня? Я… почему я ценнее твоих песен? Юнхо властно потянул её за талию, заставляя потерять равновесие и лечь прямо на него сверху. Он заглянул в её растерянное лицо и выдохнул почти в самые губы: — Потому что ты теперь моя муза. А песни без музы не пишутся. Глупый вопрос. Сохи на секунду зависла, переваривая услышанное. А потом с её губ сорвался смешок — сначала робкий, недоверчивый, затем всё более звонкий. Она порывисто накинулась на него, крепко обхватив за шею обеими руками. Простыня окончательно сползла на кровать, но теперь ей было абсолютно всё равно. Сохи прижималась к его груди обнажённой кожей, утыкалась разгорячённым лицом в его ключицу и сбивчиво бормотала что-то бессвязное про «спасибо», «ты серьёзно?» и «я не верю». Юнхо собственнически обнял её, одной рукой крепко прижимая к себе за поясницу, а губами покрывал поцелуями её плечи — левое, правое, задерживаясь в чувствительной ямочке между ключиц. — Спасибо, — горячо выдохнула она, отрываясь от его шеи, чтобы заглянуть в самые зрачки. Затем подалась вперёд и коротко, но отчаянно крепко поцеловала в губы. — Спасибо тебе. Юнхо чуть прикрыл глаза, наслаждаясь её благодарностью, и его губы снова изогнулись в самодовольной улыбке. — А моя муза не хочет меня ещё немного вдохновить? — спросил он низким, хрипловатым голосом, пока его широкая ладонь медленно, с нажимом скользнула по её ягодице. — Может быть, на второй раунд в этой кровати? Сохи смутилась ровно на долю секунды, пока до неё дошёл смысл, а затем её лицо расплылось в лукавой улыбке. Глядя ему прямо в глаза, она прошептала: — С удовольствием, мой постельный Моцарт. Юнхо заливисто и искренне рассмеялся, запрокинув голову. Его кадык дрогнул, а глаза зажмурились от чистого удовольствия. Сохи смотрела на него сверху вниз, всем телом ощущая, как под её бёдрами его член снова твердеет и наливается жаром, настойчиво упираясь во влажную от пота кожу и недвусмысленно требуя продолжения. Она не стала ждать — сползла с него, нырнула под белоснежную простыню и начала спускаться ниже по горячему животу, по твёрдым кубикам пресса, по дорожке редких тёмных волос ниже пупка, и Юнхо перестал смеяться, затаил дыхание и откинул голову на подушку, ожидая, что будет дальше. Девушка двигалась медленно, чувствуя губами каждый напряжённый сантиметр его кожи, и когда её дыхание коснулось самого чувствительного места, парень выдохнул так резко, будто его ударили. Сохи взяла его твёрдый, горячий, налившийся, с блестящей влажной головкой член в руку, провела большим пальцем по самому кончику, собирая прозрачную капельку, и лизнула её кончиком языка, ощущая солоноватый привкус. Юнхо глухо застонал из самой глубины грудной клетки, и его бёдра непроизвольно дёрнулись навстречу. Мощная правая рука легла на её затылок, пальцы запутались в длинных черных волосах, но он не давил и не толкал, а просто держал, поглаживая большим пальцем нежную кожу за ухом. Сохи обвела языком венку по кругу, потом медленно провела снизу вверх по всей длине — от основания до чувствительной головки, — а затем взяла его в рот, медленно и осторожно опускаясь на несколько сантиметров и ощущая, как он заполняет её, как его пульс бьётся у неё на языке. — Так хорошо, — выдохнул Юнхо, и его голос звучал хрипло и будто почти молитвенно, если бы не существовала святых духов. — Не останавливайся. Она опустилась глубже, чувствуя, как головка касается нёба, напрягла губы, создавая вакуум, и начала двигаться вверх-вниз ритмично в такт его участившемуся дыханию. Её язык работал снизу, облизывая и дразня каждый миллиметр, и парень запустил вторую руку — левую, шрамированную — в её волосы, лишь касаясь несколькими пальцами кожи головы, теперь держа её голову с двух сторон, но всё ещё мягко, почти невесомо, позволяя ей самой задавать темп и глубину. — Чёрт, — прошептал он, запрокидывая голову и закрывая глаза. Сохи взяла глубже, почти до корня, и замерла на секунду, чувствуя, как его член пульсирует у неё во рту, потом медленно вышла, оставляя влажную дорожку слюны, и снова опустилась, чтобы продолжить быстрее, смелее, уже не сдерживаясь. Юнхо тихо и гортанно зарычал, его пальцы одной руки на затылке сжались, потянули волосы, направляя её голову так, чтобы головка снова упиралась в нёбо и скользила по языку, почти касаясь горла, и Сохи позволила это, чувствуя, как внутри неё самой от возбуждения всё сжимается и пульсирует. — Можно чуть быстрее? — спросил он хрипло, и это было понятно из его причмокивающих губ и блаженного лица с закрытыми глазами, что это была его искренняя просьба. Сохи кивнула, не вынимая его изо рта, и ускорилась. Её челюсть начала уставать, но ей нравилось — нравилось, как он стонет, как его бёдра непроизвольно приподнимаются навстречу, как пальцы то сжимаются в её волосах, то разжимаются, будто боясь сделать больно. Он потянул еще сильнее за затылок, заставляя её опуститься ещё глубже. На секунду Сохи почувствовала рвотный позыв, но сдержала его, задышала носом, привыкая. Юнхо сразу же ослабил хватку, раскрывая глаза и настороженно смотря на девушку: — Прости, пожалуйста, я забылся, — выдохнул он. — Слишком…хорошо… Она помотала головой, давая понять — всё нормально, продолжай. И снова взяла его в рот, теперь уже не останавливаясь, двигаясь быстро и жадно, чувствуя, как внутри неё самой всё сжимается от возбуждения. Юнхо начал сдаваться. Его руки опустились, он просто лежал, тяжело дыша, и смотрел на неё сверху вниз — на её пепельные волосы, разметанные по его бёдрам, на её сосредоточенное лицо, на то, как её губы скользят по его члену. — Сохи, — прошептал он почти беззвучно. — Ты не представляешь, как я хочу тебя сейчас снова. Она подняла на него влажные, блестящие, с длинными ресницами глаза, и после увиденно решила, что останавливаться сейчас нельзя ни в коем случае. Только ускорилась, чувствуя, как он пульсирует, как его дыхание становится всё чаще, как мышцы живота напрягаются под её ладонью. Но внезапно парень мягко, но настойчиво потянул её за волосы вверх к себе к груди, заставляя поднять голову и выпустить его член изо рта. — Иди ко мне, торопыжка, — выдохнул он хрипло. Не дожидаясь ответа, Юнхо схватил её за талию и одним плавным движением усадил сверху верхом на свои бёдра, лицом к лицу, так что его твёрдый член упёрся ей в живот, оставляя влажный след. — Поза наездницы, — сказал он, и в его глазах горел нетерпеливый тёмный огонь. Девушка почувствовала, как её щёки заливаются румянцем, отводя взгляд в сторону того злополучного зеркала и уже открыла рот чтобы сказать: — Я не фанат этой позы, — призналась она тихо. — Не могу долго прыгать, быстро устаю, и потом… Но ей не дали договорить. Его рука легла на её затылок, притянула ближе, и он поцеловал её, глубоко и властно, с прикусом нижней губы, а потом отстранился на сантиметр и прошептал прямо в её приоткрытые губы: — Не переживай. Я сам буду двигаться. А ты просто наслаждайся. Он приподнял её за бёдра, другой рукой нацелил член и очень медленно опустил на него, и Сохи ахнула, чувствуя, как он заполняет её снова глубоко, до самого основания, растягивая и наполняя так, что у неё перехватило дыхание. Её ладони рефлекторно упёрлись ему в грудь, пальцы вцепились в твёрдые мышцы, и она почувствовала под пальцами, как часто и сильно бьётся его сердце в такт её собственному. А Юнхо начал двигаться и девушка с удивлением поняла, что ей действительно не нужно ничего делать: его бёдра толкались снизу вверх ритмично и сильно, подбрасывая её в такт, и ей оставалось только сидеть на нём, вцепившись в его плечи, и ловить ртом воздух, потому что каждый толчок отдавался внутри горячей пульсирующей волной. Она смотрела на его лицо снизу вверх — на то, как он прикусил губу, как его глаза потемнели и сузились, как по лбу скатилась капля пота и замерла на брови. Чон наращивал темп постепенно и осторожно, будто боялся её сломать или ввести в сомнение и смущеник, и его взгляд всё время был прикован к её лицу — он следил за каждым её выдохом, за тем, как она закусывает губу, чтобы не закричать слишком рано, а Сохи видела в его глазах что-то жадное, почти голодное, но при этом невероятно нежное. Его правая рука скользнула с её талии на грудь, сжала, смяла, и пальцы нашли сосок, провели по нему большим пальцем, отчего Сохи выгнулась дугой, запрокинула голову и застонала громче, чем хотела. Комната наполнилась влажными звуками — хлюпанье от каждого толчка, ритмичные шлепки их тел в месте соединения, её сбитые стоны и его низкое, прерывистое дыхание. Когда внутри неё снова начал закручиваться тот сладкий тугой узел, Сохи опустила дрожащую руку между ног, намереваясь помочь себе пальцами, но Юнхо резко перехватил её запястье и убрал руку, положив её себе на грудь, снова прямо на сердце. — Не надо, —сказал он хрипло, и в его голосе Сохи услышала твёрдую, властную нежность, от которой по спине пробежали мурашки. — Я сам. Его правая рука нырнула вниз, в их соединение, и пальцы нашли её набухший клитор, начали массировать круговыми движениями в такт толчкам, и Сохи вскрикнула от неожиданности и остроты ощущений — теперь каждый его рывок внутрь сопровождался движением пальцев снаружи, и её тело свело судорогой, готовой вот-вот сорваться в пропасть. Она чувствовала, как внутри всё сжимается, как стон застревает в горле, как мир сужается до точки, где есть только его руки, его дыхание, его глаза, которые смотрят на неё с каким-то благоговейным безумием. А потом её резко и сильно накрыло без предупреждения, и Сохи выгнулась дугой, вцепившись ногтями в его плечи, чтобы справиться накатившим разрядом, и громкий отчаянный стон сорвался с её губ, потому что волна шла откуда-то из живота, растекалась по бёдрам, по позвоночнику, до самых кончиков пальцев ног, и она слышала, как Юнхо зарычал в ответ, чувствуя, как она пульсирует вокруг него, сжимая и разжимая в сладких судорогах. И когда последние спазмы затихли, когда она обессиленно опустилась на него, всё ещё тяжело дыша и не в силах открыть глаза, парень резко сказал: — Слезай. И не объясняя, не спрашивая, его руки схватили её за бёдра, приподняли и перевернули на спину в одно плавное, но властное движение. Сохи не успела опомниться, как он уже нависал над ней, широко раздвинул её ноги коленями и начал быстро, отрывисто, с нарастающим напряжением двигать рукой по своему члену. Через несколько секунд его тело напряглось, он зарычал, запрокинув голову, и девушка почувствовала, как тёплая вязкая жидкость падает ей на живот — сначала одна струя, потом другая, растекаясь по коже и стекая вниз к пупку. Юнхо пытался отдышаться, всё ещё тяжело двигая рукой, и наконец его глаза открылись, но в них теперь было видно вину и смущение: — Прости, — выдохнул он, и в его голосе Сохи услышала настоящее сожаление. — Я не спросил, могу ли так сделать. Но я больше не мог держаться, а внутри в такой момент находиться опасно. Она медленно опустила дрожащую руку к своему животу, кончиками пальцев собрала прозрачную теплую сперму, поднесла ко рту и облизала палец — неторопливо, демонстративно, глядя ему прямо в глаза, и увидела, как его зрачки расширились, как он сглотнул, как его кадык дёрнулся, а грудная клетка тяжело вздымалась. Сохи почувствовала, как от этого взгляда внутри неё разливается странная властная теплота, и повторила жест: собрала ещё, облизала второй палец и сказала спокойно, с лёгкой довольной улыбкой: — Я вполне не против, знаешь. Могла бы и принять внутрь через рот вполне. Или ты мог остаться прямо там. Я на таблетках. Юнхо замер на секунду, и по его лицу Сохи увидела, как удивление сменяется облегчением, а потом восхищением, и они оба рассмеялись — устало, довольно, с каким-то детским счастьем. Он быстро чмокнул её в губы, прижимаясь всем телом, не обращая внимания на сперму, которая размазалась между их животами, и уткнулся носом в её шею. — Учту на будущее и выкину эту пачку презервативов к чертовой матери, — сказал он, и его голос звучал тепло, хрипло и чуть виновато. — Ты невероятная, как я раньше был таким слепым?