Часть 9

Ветер на высоте был не просто потоком воздуха — он был лезвием, точившимся о грани небоскребов. Андерсон сидел на самом краю парапета, его ноги свободно болтались над мерцающей бездной города. Шум внизу был сдавленным, далеким гулом, как морской прибой за толщей скал. Складки его капюшона трепетали, как живые, хлопая по его плечам. Он закрыл глаза, вдыхая разреженный, холодный воздух. Хлопок. Резкий, сухой, как щелчок огромной расчески. Не успел даже моргнуть — в правом плече взорвалось. Не боль сначала — белый, ослепляющий всплеск, а уже потом, на долю секунды позже, рвущее, обжигающее ощущение, будто внутрь вогнали раскаленный лом. Клочья кожи, тёмные брызги крови и что-то белесое — обломок кости? — взметнулись в воздух, осыпаясь на бетон. Тело среагировало раньше сознания. Здоровая рука рванулась в сторону, когти впились в бетон парапета с таким скрежетом, что посыпалась крошка. Не падал — оттолкнулся, развернулся в воздухе и приземлился на вертикальную стену соседнего здания в полный рост. Когти прочертили по фасаду четыре длинные, искрящиеся царапины. Ещё толчок — прыжок на более низкую крышу. Асфальтное покрытие под ним затрещало, образовав паутину трещин. Взгляд метнулся к источнику. На крыше далекой высотки — крошечная вспышка, как погасшая спичка. Свист, рассекающий ветер. Второй удар, теперь в левое плечо. Рука на миг повисла плетью, он почувствовал, как сухожилия рвутся, кость смещается. Потом — глухой, внутренний хруст, жар под кожей: ткани срастались, кость вправлялась сама собой. Третья вспышка. Удар пришелся не в плоть, а в стальной ошейник на шее. Металл взвыл, лопнул с резким, отрывистым звуком, и тяжелые обломки покатились по крыше. Леди Наган. Снайпер. Причуда — тело-оружейная система. Увидел её. Силуэт на фоне ночного неба, в двухстах метрах. Разноцветные волосы, развеваемые порывами. Правая рука, плавно переходящая в длинный, изящный ствол снайперской винтовки, прильнула к её щеке. Он рванул с места. Не бег — серия сокрушительных прыжков-рывков. Каждый толчок ног оставлял на бетоне вмятину, каждый приземление — новый грохот. Расстояние исчезло за несколько ударов сердца. Наган щёлкнула затвором, дымящаяся гильза выплюнулась из её руки-ствола и, звеня, покатилась по крыше. Она не успела поднять оружие для нового выстрела. Андерсон врезался на её крышу как живая катапульта. Его целая рука — массивная, как балка крана — метнулась не для удара. Для захвата. Её талия исчезла в его смыкающихся пальцах. Воздух с сиплым хрипом вырвался из её лёгких. Он поднял её, оторвав от земли так, что её ноги беспомощно задрыгали в воздухе. Прижал к своей груди — холодной, липкой от крови и пота. Её спина уткнулась в бугристую мускулатуру, она почувствовала каждый удар его сердца — тяжёлый, медленный, как удары кузнечного молота. — Здравствуй, красавица, — прошипел он. Его голос, низкий и хриплый, вибрировал у неё прямо в ухе, согревая кожу. Из его плеч, уже почти затянувшихся, хлынула последняя волна тёплой, солёной крови. Она забрызгала её механическую руку, капли ударили по щеке, скатились за воротник костюма. — Прекрасная погода для стрельбы, да? Он держал её так, что дышать можно было только поверхностно, отрывисто. Её собственное тело, зажатое в этой железной петле, казалось хрупким, как тростник. — Дилема, — продолжил он, и в его тоне появилась размышляющая, почти лекционная нота. — Что с тобой делать? Убить? А-а-а… Она не могла ответить. Не могла пошевелиться. Её причуда была бесполезна в тисках этой плоти. Её подняли ещё выше, и тогда её накрыло. Не страх. Сначала — отчаяние. Воспоминание: девочка с сине-розовыми волосами перед зеркалом, повторяющая клятву героя. Потом — холодные стены Комитета, папки с досье, прицел на затылок «угрозы обществу». Наган. Это не имя. Это клеймо. Это она. — Нет… — вырвалось у неё, сдавленный, надтреснутый звук. — Нет, нет, нет-нет-нет… Я не хочу… не хочу… Слёзы хлынули внезапно, горячие и горькие, смешиваясь с его кровью на её лице. Её трясло — мелкой, неконтролируемой дрожью, будто всё тело сжималось от стыда и ужаса. Она не боролась. Она сломалась, и слом этот был слышен в каждом прерывистом вздохе. Андерсон замер. Его оранжевые щели-глаза, прищуренные от концентрации, расширились на миллиметр. Он ожидал ярости, борьбы, попытки выстрелить в упор. Увидел это — детскую, беспомощную истерзанность. Его хватка непроизвольно ослабла. Не отпустила, но давление спало, позволив ей вдохнуть полной грудью. Тишина на крыше, нарушаемая лишь её всхлипами и далёким воем сирен, стала вдруг оглушительной. Он медленно выдохнул. Тёплый воздух прошелестел у неё в волосах. — Ну что ж… Убивать такую милашку — это, пожалуй, уже черезчур. Не находишь? — его голос потерял металлический хрип, стал глухим, почти задушевным. Наган замерла. Эти слова прозвучали как обвал в её сознании, готовом к финалу. Она сжала губы, пытаясь остановить дрожь, но уголки рта предательски подрагивали. Слёзы текли уже не от ужаса, а от этого внезапного, невыносимого облегчения. — Ты… отпустишь меня? — её голос был хриплым шёпотом, сорвавшимся с заплаканных губ. — Ну, ну, не плачь, — проворчал он, и его хватка окончательно превратилась из капкана в опору. Он всё ещё не отпускал, но теперь это было похоже на странные, неуклюжие объятия. — Я же просто напугал. Ты всего-то отстрелила мне руку и снесла ошейник-маячок моего босса. За это я максимум… немного позатрахаю тебя до беспамятства. Ничего более! — Он произнёс это с такой напыщенной, театральной серьёзностью, что это повисло в воздухе чёрной, абсурдной шуткой. — Чтобы твои страстные стоны услышали во всём Токио. Вот и вся месть. Затем он сделал нечто, от чего её мысли остановились. Его массивная голова склонилась. Из-за оскала показался длинный, тёмный, шершавый язык. Он медленно, влажно провёл им по её ключице, оставив холодную, липкую полосу. Двинулся вверх по шее, к подбородку. Кожа под его прикосновением покрылась мурашками. Завершил он резким движением, слизнув слезу и каплю своей крови с её щеки. Наган ахнула. Жаркая волна залила её лицо, уши, шею. Коктейль из чувств захлестнул: остаточный страх, жгучий стыд, дикое облегчение, а где-то в глубине — трепетная, запретная искорка чего-то, отдалённо напоминающего… интерес. Её тело, обмякшее в отчаянии, вдруг отозвалось смутным, глухим напряжением. Древний инстинкт, разбуженный на краю пропасти, забился внутри. Андерсон, казалось, уловил эту микроскопическую перемену в её дрожи. Он откинул голову назад, и его глаза прищурились с насмешливым, почти печальным пониманием. — Но я тебя, пожалуй, разочарую, красавица, — произнёс он тихо. — У меня, в силу специфики конструкции, репродуктивные органы… отсутствуют. Так что твой внутренний звоночек может отключиться. Страх смерти — плохой советчик для таких позывов. Он разжал руку. Она сползла на ноги, пошатнулась, едва удерживая равновесие на дрожащих коленях. Он медленно опустился перед ней на корточки. Бетон под ним скрипнул. Расстояние сократилось до вытянутой руки. Он протянул ладонь — ту самую, что только что держала её в стальной хватке. Движение было теперь плавным, почти бережным. Его шершавые, покрытые затягивающимися ранами пальцы мягко взяли её за подбородок, приподняли её лицо. Заставили встретиться взглядом. — Давай так, фиалковая красотка, — прошептал он. Его голос звучал устало и деловито. — Тебе надо отчитаться перед Комитетом. Убить меня. Но я себя убить не дам. Так что давай на компромисс. Он отпустил её подбородок и жестом указал на край крыши, где лежала его отстреленная рука — уже тёмная, медленно теряющая форму, растворяясь в бесформенную биомассу. — Я дам тебе это. Мою милую, тобой отстреленную конечность. Ты отнесёшь её своим начальникам. Скажешь, что я, тяжело раненый, сбежал и, скорее всего, сдох в канализации. Договорились? Он смотрел на неё, и в его оранжевых глазах мелькнула искорка чего-то, что могло быть грустью или иронией. — Эх… — он тяжело вздохнул, и дымка вырвалась из его пасти в холодный воздух. — Если бы я не был выращенным в пробирке монстром… ах, затрепал бы такую милашку по полной программе. Его рука снова поднялась. Пальцы, осторожные и медленные, погрузились в её разноцветные волосы у виска. Он начал гладить её голову — сначала макушку, затем, с непривычной нежностью, провёл ладонью по затылку к основанию шеи. Его шершавая кожа скользила, оставляя за собой мурашки. Движение завершилось там же, где и началось — под её подбородком, лёгким, почти ласкающим прикосновением. — Ну ладно, — сказал он тихо, отводя руку. — Может, встретимся позже. А может… это и есть прощание. Поживём — увидим. Он поднялся во весь свой рост, отбрасывая на неё длинную тень. Взглянул на неё в последний раз, его зубастая ухмылка казалась теперь почти печальной. Потом развернулся и шагнул к краю. — Не забудь свою «улику», агент, — бросил он через плечо, кивнув на бесформенную массу. — И постарайся больше не стрелять в людей из-за приказов. Это путь в никуда. И затем он просто наклонился вперёд и исчез за границей крыши. Не было звука падения. Только внезапная пустота и завывание ветра, занявшего его место. Наган осталась сидеть на холодном бетоне, дрожащими пальцами прижимая к груди место, где только что были его пальцы. Рядом лежала тёмная, медленно тающая масса — цена её свободы и его странной, чудовищной милости. Тишина после его ухода была гуще и громче любого выстрела.