Часть 10

Тень аллеи была не просто отсутствием света, а густой, прохладной субстанцией, в которую Андерсон влился, став её частью. Он замер, спиной прижавшись к шершавой коре старого вяза. Закрыл глаза. Дыхание замедлилось до едва уловимого. И почувствовал. Далеко, за много кварталов, на холодном бетоне крыши, лежал кусок его же плоти. Не просто мясо. Он ощущал шероховатость бетона под ней, лёгкую вибрацию от городского гула, слабые порывы ночного ветра, остужающие её поверхность. А потом — тепло. Давление. Отпечатки пальцев, обхватывающих его бывшую конечность. Несильно, почти нежно. Наган подняла её. Шаги, отдающиеся лёгкой дрожью в этой биологической массе. Мысль пронзила сознание ледяной, кристальной иглой: Дистанционная связь. Тактильный след. Это... новый инструмент. Теперь сценарий с исчезновением не просто план. Это почти готовая пьеса. Заброшенный цех на окраине пах ржавчиной, пылью и забвением. Лунный свет, пробиваясь сквозь зияющие дыры в крыше, ложился на пол серебристыми, пыльными лоскутами. В центре этого полумрака, не двигаясь, стояло тело Ному — огромный, тёмный кокон из мускулов и бронированной кожи. Всю ночь в полной тишине, нарушаемой лишь скрипом металла на ветру и шуршанием крыс где-то в углу, шла работа. Не физическая — внутренняя. Андерсон концентрировался на самой сердцевине чудовищного тела. Это было похоже на попытку разделить спутанный клубок нитей в кромешной тьме, полагаясь только на осязание. Клетка за клеткой, он отфильтровывал, отделял. Ощущал, как чужая, вшитая в ДНК программа Ному — агрессивная, простая — отступает, уступая место чему-то старому, сложному, человеческому. Процесс был изнурительным: сухие спазмы пробегали по огромному телу, пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, издавая тихий хруст. К рассвету в грудной клетке гиганта, прямо за массивной рёберной дугой, сформировалось плотное, пульсирующее теплом ядро. Комок чистой биомассы, не тронутой мутацией. Его прошлое. Его настоящее. Выход начался на рассвете, когда первый сизый свет окрасил разбитые окна. Кожа на груди тела-носителя не порвалась. Она растянулась, стала полупрозрачной, как резина, истончилась до плёнки. Из-под неё показались кончики пальцев — бледные, тонкие, человеческие. Они медленно проступили наружу, словно выталкиваемые из плотного желе. Пальцы, кисть, запястье с тонкими, голубыми жилками под кожей. Процесс был абсолютно беззвучным и оттого жутковатым. Затем из образовавшегося отверстия, медленно, с тихим влажным звуком, появилась голова. Тёмные, растрёпанные волосы, слипшиеся от какой-то внутренней влаги. Лицо подростка. Бледная кожа, почти прозрачная на скулах. Длинные ресницы, закрывающие глаза. Потом — резкий вдох, и глаза открылись. Усталые, запавшие. Зрачки — ярко-красные, как две капли крови. Плечи, торс, вторая рука. Он вытянулся, выскользнул на бетонный пол, покрытый слоем холодной пыли. Тело было стройным, угловатым, абсолютно голым. Кожа покрылась мурашками от холода. Андерсон (теперь в этом теле) сидел, сгорбившись, тяжело дыша. Воздух входил в непривычно маленькие лёгкие. Он поднял руку, разглядывая тонкие пальцы, слабые мышцы предплечья. Потом взгляд упал ниже. И осознание ударило, как ток: отсутствующие в форме Ному атрибуты… вернулись. Просто как часть исходного шаблона. Он фыркнул — короткий, хриплый звук, вырвавшийся из юного горла. — Словно из кипящей ванны вылез, — прошептал он. Голос звучал выше, тоньше, с лёгкой хрипотцой. Попытался встать. Ноги, длинные и неуклюжие, подкосились. Ладонью упёрся в холодный, шершавый бетон, чтобы не упасть. Приподнялся, прислонился спиной к стене. Кирпич был ледяным, неровным, но его твёрдость помогала собраться. Я слаб. Скорость, сила — на уровне… выжившего после долгой болезни. Но контроль… Он мысленно потянулся к оставленному телу-гиганту. Сознание соскользнуло легко, без усилия. В темноте цеха зажглись два оранжевых угля — глаза Ному. Грубые, лишённые губ щелевидные рты пошевелились: — Могу так, — прозвучал знакомый басовитый хрип из нечеловеческой глотки. — Теперь спектакль будет безупречным. Сознание вернулось в подростковое тело. Взгляд скользнул вниз, по бледной коже, ребрам, выступающим под ней. — Чёрт. Голый. Надо прикрыться. Хотя бы символически. Снова — лёгкий мысленный щелчок, и он снова в теле Ному. Теперь, с очищенным контролем, работа пошла тоньше. Он заставил толстую, фиолетово-чёрную кожу на груди и спине отслоиться. Не содраться, а именно отойти, как старая кора дерева. Процесс сопровождался тихим, шелестящим звуком. Под ней уже нарастала новая кожа — такая же тёмная, но более гладкая. Отслоившийся материал, ещё тёплый и эластичный, он собрал в своих массивных лапах. Сила воли сшивала органические волокна, меняла их структуру, уплотняла здесь, истончала там. Через несколько минут в руках лежал уже не кусок кожи, а плащ. Длинный, до пят. Цвета грозовой ночи, вбирающий в себя тусклый свет цеха. Материал струился, как тяжёлый дым, но был плотным на ощупь. Края были нарочито неровными, рваными, будто их оборвали когтями. Широкий капюшон. Плащ пахнул дождём, озоном и чем-то минеральным — холодным камнем. Андерсон-подросток принял его из рук своего прежнего тела. Ткань оказалась на удивление тёплой и мягкой. Он обернул её вокруг голых плеч, накинул капюшон. Материал лег бесшумно, скрыв угловатые линии тела. — Теперь, — голос из-под капюшона прозвучал тихо, но твёрдо, — можно играть. На следующий день. Два события. 1. Промзона. Полдень. Тело Ному, теперь пустая оболочка, движимая примитивной боевой программой, врезалось в патруль Старателя. Бой был не дуэлью, а извержением. Рёв пламени, треск ломающихся конструкций, вопли отступающих прохожих. В кульминации, гигантское фиолетовое тело, охваченное огнём, в последнем рывке сцепилось с героем, обвив его конечностями. И в этот миг, вложив в оболочку искру сознания, Андерсон заставил её притянуть голову Старателя ближе. Обгоревшие, лишённые кожи губы у уха героя прошипели хриплым, нечеловеческим, но на удивление чётким шёпотом: — Сожги. Дотла. Или… я найду твоих детей. Ярость Эндевора, холодная и сокрушительная, достигла абсолюта. Он не просто выпустил пламя. Он сконцентрировал его в точку ослепительно-белого света между собой и монстром. Воздух завыл, асфальт под ногами вспучился и остекленел. От двухметрового Ному не осталось ничего. Ни пепла. Ни запаха. Только гладкая, оплавленная воронка в земле, дымящаяся в полдневной тишине. Свидетели, прятавшиеся за укрытиями, позже клялись: угроза уничтожена полностью. Безвозвратно. 2. Академия Юэй. Главные ворота. То же время. К могучим воротам подошла одна-единственная фигура в длинном, тёмно-фиолетовом плаще. Полы почти касались земли, мягко колыхаясь на лёгком ветру. Из-под них мелькали бледные, босые ступни. У ворот, опёршись бедром на тумбу, словно нежась на солнце, дежурила Нэмури Каяма — героиня Полночь. Её откровенный костюм, локоны чёрных волос и плётка на бедре составляли картину расслабленной, но бдительной силы. Её взгляд, томный и оценивающий, скользнул по приближающемуся призраку в плаще. Фигура остановилась в двух шагах. Капюшон слегка приподнялся, будто его обладатель задрал голову. В глубокой тени мелькнуло бледное лицо, острый подбородок, и два красных точки-зрачка, поймавшие свет. Голос, который прозвучал, был молод, но в нём вибрировала усталая, почти кокетливая дерзость: — Красотка с локонами цвета вороного крыла, — произнёс Андерсон. Уголок его рта под капюшоном дрогнул в лёгкой, насмешливой улыбке. — Сделаешь одолжение? Позови, пожалуйста, того, кто тут всем заправляет. Скажи, что пришёл… новый ученик. С уникальными вводными данными. Полночь медленно, как кошка, выпрямилась. Одна бровь поползла вверх. Её губы растянулись в вызывающей, игривой улыбке. — Мило, — протянула она, обводя его с ног до головы долгим, изучающим взглядом. — Но правила, милашка, есть правила. Сначала докажи, что под этим мрачным тряпьём нет ничего… опасного. Для учебного заведения. Красные глаза под капюшоном блеснули азартом. — Ух, — выдохнул Андерсон с преувеличенным пониманием. — Я слышал, героиня Полночь ценит… прямоту. Но не ожидал, что её требования столь всеобъемлющи. Что ж… раз прекрасная дама настаивает. Он сделал небольшую, театральную паузу. Его пальцы с длинными, бледными ногтями схватились за края плаща у горла. Затем — одним плавным, широким движением — он распахнул полы и откинул плащ назад, словно сбрасывая крылья. Холодный утренний воздух обжёг голую кожу. Он стоял, не шелохнувшись, во всей своей уязвимой, юной наготе. Стройный, бледный силуэт на фоне массивных ворот. Ни оружия. Ни устройств. Только тело и небольшое, чуть более тёмное пятно на груди — след недавнего «рождения». Его лицо при этом оставалось поразительно спокойным, почти невозмутимым. Только в уголках губ играла та же насмешливая искорка. — Я, вообще-то, не эксгибиционист, — заявил он, и его голос звучал нарочито серьёзно. — Но когда ослепительная героиня так просит… отказывать было бы невежливо. Нарушением этикета. Полночь, несмотря на всю свою профессиональную раскованность, на секунду застыла. Её улыбка не исчезла, но в глазах, обычно томных или насмешливых, промелькнула быстрая, как вспышка, цепочка: изумление — анализ — переоценка. Ничего. Абсолютно ничего, кроме голого подростка. Но этот взгляд. Этот тон. Эта… аура. Она быстро оправилась, скрестив руки на груди. Её собственный костюм теперь казался почти строгим на фоне этой вызывающей наготы. — Что ж, — произнесла она, и в её голосе появился лёгкий, одобрительный оттенок. — Констатирую: скрытого оружия не обнаружено. Только чудовищная наглость. Директору это либо понравится до слёз… либо не понравится категорически. — Она развернулась, сделав ему изящный повелительный жест. — Иди за мной, смельчак. Но для начала прикройся. Наши первокурсники ещё не прошли курс по восприятию… столь радикальных вступительных испытаний.