Часть 12

Андерсон медленно откинулся в кресле. Спина погрузилась в мягкую кожу. Он смотрел на них — на зверька в костюме за столом, на жёлтый кокон в углу, на массивную скалу у окна, на женщину с плёткой у двери. И вдруг его лицо — собранная маска расчёта — расползлось. Не в гнев. Не в ярость. В волну леденящего, беспощадного разочарования. Губы исказились не кривой улыбкой, а гримасой, будто он почувствовал во рту вкус пепла и гнили. Тишина в кабинете стала тяжёлой, как свинец. — У меня складывается впечатление, — его голос прозвучал тихо, но каждая буква падала на пол, как капля ледяной воды, — что вы… декорации. Картон, раскрашенный под значимость. Даже Айзава перестал клевать носом. Красный глаз из-под прядей волн приоткрылся шире. — Вы сидите здесь, в этой… пахнущей старым деревом и абсолютной безопасностью крепости, — продолжал Андерсон, и его голос стал ещё тише, почти интимным, отчего слова резали глубже. — И задаёте вопросы. О моей мотивации. О том, как я «вижу партнёрство». Проверяете, не вожу ли я вас за нос. Он встал. Не рывком. Медленно, как поднимается тень. Тёмный плащ беззвучно сполз с подлокотников, заколыхался вокруг его ног. — А в это самое время по всему Токио, — он повернул голову, и его красные зрачки скользнули по каждому лицу, — ездит один мудак в костюме. Он не грабит банки. Не вещает с крыш о мести. Он скупает. Скупает детей из приютов, у отчаявшихся родителей, из-под мостов. Как расходный материал. И везёт в подземные лаборатории. Где из них, пока вы тут теоретизируете, делают мутантов. Армию безликих, безмозглых, но сильных монстров. Ному. Он обвёл их взглядом. В его глазах горел не огонь, а полярное сияние — холодное, отстранённое, презрительное. — Странные у вас вопросы. Смешные. Вас волнуют мои «хотелки». Мои возможные тайные планы. А не то, что прямо сейчас, в бетонной коробке без окон, у очередного ребёнка вместо руки растёт костяной клинок. Вас не волнует, где штампуют пушечное мясо. Вас волнует, честен ли я. Он тяжко вздохнул. Звук вышел из его груди сдавленный, усталый, будто он выдохнул последний воздух из лёгких, пропитанных ядом. — Я начинаю жалеть, что пришёл. Искренне. Думал, здесь профессионалы. Которые видят дальше своего бюрократического носа. Которые понимают разницу между мелкой личной драмой и… промышленным людоедством. Он не кричал. Говорил шёпотом. Но каждый шёпот вбивал гвоздь в гроб тишины. — Отвратительно. Просто… отвратительно. И он снова сел. Обмяк, откинувшись на спинку. Взгляд уплыл в окно, в кипящую за стеклом, ничего не ведающую жизнь. Он выложил свою боль, свой главный козырь — и получил в ответ не тревогу стратегов, а бюрократическую перестраховку. Разочарование висело в воздухе, гуще самого плотного дыма. Нэдзу замер. Его подвижные уши прижались к черепу. Айзава смотрел на Андерсона не с раздражением, а с внезапной, леденящей ясностью. Канасира перестал дышать. С Полночь слетела улыбка. Слова «картонки» и «отвратительно» повисли в тишине, жгли, как пощёчины. Теперь им пришлось отвечать не на вопросы, а на этот немой, полный горькой правды, укор. Тишина давила. Душевная боль сжала горло ледяным кулаком, заставила сердце биться глухо и редко. Не думая, почти на автомате, Андерсон поднёс ко рту указательный палец левой руки. И сжал зубы. Хруст. Негромкий. Сухой. Чёткий. Звук ломающейся во рту сухой ветки в абсолютной тишине. Он пронизал воздух, заставил всех присутствующих внутренне содрогнуться. Полночь ахнула, её тело дёрнулось вперёд, губы уже раскрылись. Андерсон резко поднял ту же изувеченную руку. Последовал новый звук — влажный, отвратительный, будто из плоти вытягивают тугой, скользкий свёрток. Его пальцы, целые, вонзились в разорванную кожу на тыльной стороне ладони и вырвали оттуда небольшой пакет, завёрнутый в тонкую, полупрозрачную биоплёнку. Он встал и швырнул свёрток на стол. Тот приземлился с мягким, влажным шлёпком. — Координаты главной базы ВЗО, — его голос прозвучал глухо, безжизненно, как голос из могилы. — Предполагаемые точки других лабораторий. Список приютов-поставщиков. Имена продавцов. Всё, что успел собрать. Он посмотрел на них пустым, разочарованным взглядом, в котором не осталось ни злости, ни надежды. — Идите на хер. Не люди вы. Хуевы. Развернулся. Пошёл к двери. За столом кто-то дёрнулся, чтобы встать, остановить. ХРУСТ. Ещё один. На этот раз — средний палец правой руки. Звук прогремел как выстрел, полный такого холодного, направленного внутрь гнева, что сам по себе стал барьером. Немой приказ: Не подходить. Не трогать. Коридор гудел от предпеременной суеты. Ученики, увидев его лицо — бледное, искажённое не болью, а леденящим отрешённым спокойствием, — замирали на месте. Взгляды прилипали к его рукам: пальцы торчали под неестественными углами, из рваной кожи сочилась тёмная, почти чёрная кровь. Капли падали на полированный линолеум с тихим, ритмичным плюхом. Андерсон остановился посреди прохода. Медленно поднял окровавленные кисти перед своим лицом, будто впервые их видя. — Видит этот странный мир… отвратительно, — прошептал он. В шёпоте была окончательная, бесповоротная ясность. Затем, без малейшей дрожи, двумя изуродованными большими пальцами он резко, с силой, вдавил себе в глазницы. Хлюп. Приглушённый, влажный, внутренний звук. Его тело дёрнулось раз, судорожно, но осталось на ногах. Когда он отнял руки, в его пальцах зажал два вырванных глазных яблока, повисших на кровавых, тонких нитях нервов и сосудов. Крики. Сначала один, пронзительный, девичий, сорвавшийся где-то справа. Потом ещё. Паника, как волна, покатилась по коридору, сбивая с ног, опрокидывая сумки. Андерсон, не обращая внимания, аккуратно, почти бережно положил вырванные глаза на ближайший подоконник. Они лежали там, влажные и неподвижные, в луже собственной жидкости. Оперся окровавлеными руками о холодную стену, сделал первый, неуверенный шаг. Потом второй. На третьем шаге он шёл уже твёрже. Он чувствовал пространство — очертания стен, тепло тел, вибрацию пола от бегущих ног. Шёл лучше, чем многие зрячие в этой панике. На крики сбежались учителя. Но было уже поздно — Андерсон был уже за главными воротами, его тёмный плащ мелькнул на солнце и исчез в городском потоке. Айзава и Полночь догнали его на пустыре в двух кварталах от академии. Он не пытался бежать, просто шёл вперёд, оставляя на сером асфальте прерывистый след из тёмных, липких капель. — Полночь! Усыпи его! Пока он не… — голос Айзавы прозвучал резко, без обычной сонной монотонности, с редкой, хриплой тревогой. Андерсон, услышав быстрые шаги сзади, остановился. Не оборачиваясь, сказал тихо, с какой-то почти успокаивающей интонацией: — Не бойся, красотка. Я уже умирал однажды. Так что теперь… всё в порядке. Его голос, лишённый глаз, пробивался из очень глубокой, очень тёмной шахты. Полночь не колебалась. Её лицо, обычно игривое, стало маской сосредоточенной строгости. Она шагнула вперёд, и из её кожи с лёгким шипением начало сочиться облако розоватого газа. Запах — сонные цветы и горький миндаль. Причуда Сомнамбула. Облако накрыло Андерсона. Он сделал ещё один шаг. Потом его ноги подкосились. Но он не рухнул. Медленно, почти грациозно осел сначала на колени, а затем на бок на холодный, шершавый асфальт. Искалеченные руки безвольно раскинулись. Дыхание стало ровным и глубоким, но мышцы лица не расслабились — они застыли в той же маске отрешённости. Айзава был рядом мгновенно. Его руки уже доставали из складок униформы стерильные пакеты, бинты, антисептик. Движения были быстрыми, точными, без суеты. — Глазницы, — отрезал он, оценивая повреждения одним взглядом. — Немедленная герметизация. Риск инфекции — критический. Пальцы — открытые многооскольчатые переломы. Вызови реанимационный транспорт с полным профилем. И скажи, нужен биоконтейнер для… образцов. — Он кивнул в сторону академии, туда, где на подоконнике остались глаза. Полночь уже говорила в ком-линк, её голос был низким и быстрым. Айзава, не глядя на неё, сорвал с её плеч длинный, лёгкий шарф. — Прости, — буркнул он и начал нарезать его острым, как бритва, ножом на относительно чистые полосы, чтобы перетянуть Андерсону кисти, остановить кровь. Он работал молча, лишь однажды его взгляд, тяжёлый и усталый, скользнул по лицу подростка. — Это не истерика, — тихо сказал он, больше себе, чем ей. — Это системное самоуничтожение. Методичное. Он не кричал от боли. Не дёргался. Внутри кокона сна сознание Андерсона не отключилось. Оно плавало в густом, розоватом тумане. Видеть он не мог. Но чувствовал: прикосновения бинтов к ранам — как далёкие, приглушённые толчки. Слышал: голоса Айзавы и Полночи — как глухой гул сквозь толщу воды. Ну вот. Уснули. Правильно. Живой свидетель с вырванными глазами — это… неудобно. Интересно, они те глазки подберут? Положат в баночку? Будут показывать студентам: «Смотрите, так выглядит экзистенциальный тупик». Мысли текли вяло, без эмоций. Физической боли не было — её блокировал сонный газ и собственный, глубокий шок. А план… в общем, сработал. Информация у них. Пусть и в таком… неэстетичном виде. Теперь им придётся шевелиться. Хотя бы для виду. А я… я выключил камеру. Ту, что внутри. Ту, что всё видела. Теперь тишина. Темнота. Можно отдохнуть. Где-то вдалеке, уже сквозь нарастающий рёв сирен, он уловил обрывок голоса Полночи: «…он сказал, «я уже умирал однажды»…» Да, красотка. Умирал. И знаешь что? После второго раза… как-то уже не страшно. Просто… очень, очень устаёшь. И тогда, на самой грани полного отключения, мелькнула последняя, странно отчётливая мысль: А ведь котёнка того… я так и не погладил. Жаль. Сознание Андерсона погрузилось в беззвёздную тьму. Снаружи остались только: суета героев, воющие сирены, и два вырванных глаза, лежащие на подоконнике в луже влаги и крови. Они смотрели в холодное утреннее небо, но уже ничего не видели.