Часть 13

Сознание просочилось сквозь слои тьмы, цепляясь за звуки. Бип… бип… бип… — мерный, металлический пульс кардиомонитора, прошивающий тишину. Шшш-шшш… — шипение кислорода, вползающего в лёгкие через холодные пластиковые канюли. Приглушённые шаги, скрип резиновой подошвы по линолеуму где-то вдалеке. Запах ударил в ноздри — едкая стерильность антисептика, под которой пробивался сладковатый, органический дух медикаментов и… чего-то своего, тёплого и влажного. Заживающей плоти. Боль пришла не сразу. Сначала — ощущение веса. Руки, будто налитые свинцом, закованные в холодный пластик и давящий гипс. Лицо — онемевшая, чужая маска. Но в двух симметричных точках, точнее — впадинах, пульсировало. Тупо, настойчиво. Глазницы. Пустые глазницы. Голоса. Рядом, за ширмой сознания. — …активность зрительной коры угасла. Регенерация на таком уровне… даже с мутационной причудой под большим вопросом. Пальцы восстановим, это вопрос времени. Но глаза… — Понимаю. Голос Айзавы. Ближе, чем ожидалось. Без привычной сонной тягучести — только сжатая, усталая концентрация. Шевельнул губами. Горло ответило сухим, раскалённым комком, царапающим изнутри. — Во-ды, — выдавил звук, больше похожий на хрип. Шаги. Лёгкий стук стекла о пластик. Звук льющейся жидкости. Кто-то аккуратно приподнял его голову, поднёс к губам бумажный стаканчик с гибкой трубочкой. Прохлада коснулась губ, хлынула в горло — благословение. Сделал несколько жадных, шумных глотков. — Глаза, — прошептал, снова опускаясь на подушку, отдающую запахом стиранного хлопка. — На подоконнике. Годны. ДНК, следы химикатов… всё выудите. — Уже взяли, — голос Айзавы был ровным, без интонаций, как чтение отчёта. — И информацию с твоего «носителя» тоже. Проверяем. Первые данные по приютам подтвердились. Провели рейды. Нашли… свидетельства. В этом слове, произнесённом монотонно, повисла вся тяжесть непроизнесённого: документы, списки, возможно, следы тех, кого не успели вывезти. Пустые койки. Пятна на полу. — Значит, не совсем картонки, — хрипло выдавил. — Время теряли, — отрезал Айзава. — Ты был прав. Увязли в процедурах, когда нужно было действовать. Признаю. В этой простой, лишённой украшений фразе — от него, человека, чья суть в холодном, беспристрастном анализе, — было больше веса, чем в любых оправданиях. — Агент, — продолжил, игнорируя признание. — Наган. Кайна Цуцуми. — В процессе изъятия, — отозвался голос Нэдзу где-то у изголовья, мягкий, но твёрдый. — Комитет общественной безопасности… неохотно, но идёт на сотрудничество под давлением данных. Формально её переведут в наше подразделение охраны. Неофициально… она будет при тебе. После выздоровления. — Выздоровления, — беззвучно усмехнулся, и движение мышц лица отозвалось тупой болью в скулах. — Слепой калека с расшатанной психикой. Какое уж тут. — Ты — живое доказательство и источник разведданных, — сухо констатировал Айзава. — И твоя причуда не ограничивается телом. Чувствовал отрезанную конечность. Вышел из другого тела. Сейчас, я уверен, чувствуешь каждый датчик на коже и каждого из нас здесь. Это не «расшатанная психика». Это адаптация. Замолчал. Прислушался к ощущениям. Холодные пятна датчиков ЭКГ на груди. Давящая манжета тонометра. Поток прохладного воздуха от вентиляции над головой. И три тёплых силуэта, излучающих тепло в инфракрасном спектре его нового, тактильного «видения»: компактный, сосредоточенный шар энергии — Нэдзу; сжатая, почти недвижимая пружина в оболочке усталости — Айзава; и чуть поодаль — Полночь, её присутствие отдавалось лёгкой, беспокойной вибрацией. — Контроль, — наконец сказал, и слово прозвучало тихо, но чётко. — Научился контролировать каждую клетку. Даже мёртвую. А чувствовать пространство… Это другая форма зрения. Без картинки. Зато без иллюзий. — Поэтому ты здесь, а не в правительственной лаборатории под тридцатью замками, — мягко, как бы между делом, заметил Нэдзу. — Ты сделал ставку на нашу человечность. И доказал ценность, пусть и чудовищным способом. Теперь наш ход. Обеспечим безопасность, лечение, статус. Взамен — полное сотрудничество, доступ к твоим способностям для анализа угроз и… помощь в реабилитации той, кого потребовал. Вы сможете понять друг друга. Снова помолчал, слушая монотонное бип… бип… бип…, отмеряющее удары его собственного сердца. — А глаза? — спросил ровно, будто интересовался прогнозом погоды. — Исследуем возможность регенерации или биопротезирования. Есть лучшие специалисты. Но это время. До тех пор… будешь учиться «видеть» по-новому. Возможно, это даст преимущество, которого нет ни у кого. Тишина снова сгустилась в палате, нарушаемая лишь механическим ритмом аппаратов. Андерсон вдруг резко усмехнулся — сухим, колючим, безрадостным звуком. — Ну вы и лашары, — выдохнул он, и в его голосе впервые за этот разговор прорвалась живая, язвительная эмоция. — При всём разнообразии причуд в мире — не нашли человека, который управляет плотью или отращивает конечности? Я уверен, такие есть. Но их, наверное, давно разобрали на запчасти богачи и секретные организации. А вы… правила проверяете. Протоколы соблюдаете. Он сделал паузу, будто прислушиваясь к чему-то глубоко внутри. Затем раздался тихий, влажный, мнущийся звук — будто глину быстро сжимают и формируют в темноте. Под давящим гипсом на его пальцах что-то зашевелилось, послышался лёгкий, хрустящий щелчок. — Пальцы я кусал, потому что взбесился, — продолжил он, голос стал твёрже, резаным. — Думал, герои помогут. Блядь. А они у меня какую-то хуйню спрашивать начали. Словно в детский сад попал. Вместо того чтобы сразу проверить логово. Вместо того чтобы действовать. С его лица, из-под стерильных повязок, донёсся новый звук — тихое, быстрое шипение, будто под тканью что-то спешно вяжется, стягивается, нарастает. Бинты на глазницах вдруг натянулись, стал виден рельеф, затем ослабли. — И снимите эти бинты, — приказал он, и в его тоне не осталось ни слабости, ни отчаяния, только холодное раздражение. — Мешают видеть ваши тупые рожи. Я же говорил про управление плотью. Он поднял руку — ту самую, что только что была закована в гипс до локтя. Пластик и бинты затрещали, лопнули с сухим хлопком. Из-под обломков показалась бледная, но целая кисть с подвижными, здоровыми пальцами. Он схватился этими пальцами за повязку на лице и дёрнул. Бинты слетели, размотавшись по плечам. Там, где были пустые, затягивающиеся рубцовой тканью впадины, теперь зияли две тёмные полости. Из глубин их, с тихим мышечным шорохом, начали выдвигаться, формироваться новые глазные яблоки. Сначала показалась сеть алых, пульсирующих кровеносных сосудов, затем — влажная, чёрная, как смоль, поверхность склеры. Радужная оболочка зажглась изнутри ярко-красным, как тлеющий уголёк в пепле. Зрачки сузились в точку, фокусируясь на свете. Андерсон моргнул новыми глазами. Веки сомкнулись над чёрным белком и красным огнём, затем открылись. Взгляд был острым, болезненно-ясным, лишённым пелены шока или медикаментов. — Чувства я запирал. Но они вырвались. От ваших тупых вопросов. — Он сел на койке, свесив ноги. Его тело, ещё минуту назад разбитое и обездвиженное, двигалось с уверенной, пугающей лёгкостью. — И ещё. Я голодный. Давно не ел нормальную пищу. Он посмотрел на них по очереди — на Нэдзу, Айзаву, Полночь. Его новый взгляд был тяжёлым, оценивающим, лишённым всякой юношеской неуверенности. — И ещё кое-что. С чего вы взяли, что я согласен на прошлые условия? Дебилы. Я всё ещё разочарован. К вам приходит подросток и говорит: «Эй, меня похитили, мучили, сделали из меня монстра». А вместо «как дела, нужна помощь?» — начинается хуйня по типу «пожелейки», вопросы, проверки… Вы стадо баранов в геройских плащах. Он махнул рукой, резким движением сорвал с себя датчики ЭКГ, присоски отскочили с мягким чпоком. Раздался пронзительный, непрерывный писк тревоги монитора. — А ладно. Задолбало. Где тут столовая? А, ладно, сам найду. Не трогайте меня. — Его взгляд упал на стул в углу, где лежал свёрнутый тёмный плащ. — Оу. А это моя кожа. Отлично. Накинул плащ на голые плечи. Ткань легла бесшумно, сроднившись с ним. Прошёл мимо них к двери, не оглядываясь. Его шаги по больничному линолеуму были абсолютно бесшумными. Полночь ахнула, её рука непроизвольно поднялась к губам. — Его глаза… — прошептала она, и в её голосе было что-то среднее между ужасом и изумлением. — Белок… он чёрный. Как… как у Всемогущего. Но Андерсон уже вышел в коридор, оставив за собой гудящую тишину палаты, тревожный писк отключённых приборов и трёх взрослых, смотрящих ему вслед. Дверь на крышу скрипнула на ржавых петлях, пропуская его в ночь. Воздух ударил в лицо — свежий, резкий, пахнущий городом, свободой и холодным металлом парапета. Ночь была ясной, бездонной, усыпанной ледяными искрами звёзд. Ветер заиграл в его тёмных, растрёпанных волосах, зашелестел складками плаща. Он подошёл к самому краю, где бетон обрывался в тёмную пустоту, залитую огнями города. Сел, подтянув колени к груди. Плащ, его собственная, изменённая кожа, окутал его, как второе, тёмное одеяло, сохраняя тепло тела. Сидел неподвижно, уставившись новыми, чёрно-красными глазами в бездонное небо. Звёзды мерцали в них холодными, далёкими точками, отражаясь в чёрной глади склер. И тут… тишина внутри, та ледяная, расчётливая пустота, что держала его на плаву, дрогнула. Сначала просто дрожь в уголках рта. Почти незаметная. Потом подбородок задрожал. Губы сжались в тонкую, белую от напряжения ниточку, пытаясь удержать что-то огромное и тяжёлое, что рвалось наружу. Не удержали. Слёзы. Не рыдания, не всхлипы. Тихие, беззвучные ручьи, которые просто полились из его странных глаз, по бледным, почти прозрачным щекам, скатывались с острого подбородка и падали на колени, на каменный парапет. Кап… кап… кап… — мягкий, прерывистый стук о бетон. Ни звука из его горла. Только шепот ветра и этот одинокий, печальный перезвон. Он отпустил всё. Всю грусть, такую огромную, что её невозможно было облечь в слова. Печаль по тому, кем он был когда-то, в другой жизни, и по тому, кем никогда уже не станет. И самое горькое — чувство преданной, наивной надежды. Надежды на то, что здесь, среди тех, кто должен быть сильнее и мудрее, кто-то, наконец, просто поймёт. Сидел так долго, пока слёзы сами не иссякли, оставив лишь лёгкую солёную стянутость на коже и пустоту — странную, чистую и безболезненную, как вымерзшее поле после бури. Ветер обнимал его, унося последние следы отчаяния в ночное небо, сдувая с лица влажные дорожки. Через какое-то время дверь на крышу снова скрипнула, на этот раз тише. На пороге появилась Полночь. В её руках был простой металлический поднос: глиняная чашка, откуда струился пар, и плоская тарелка с аккуратной горкой белого риса и куском запечённой рыбы, от которой вился лёгкий, аппетитный дымок. Она постояла секунду, наблюдая за его неподвижной, скорбной фигурой, очерченной на фоне звёзд. Затем медленно, не производя лишнего шума, подошла и поставила поднос рядом с ним на холодный бетон парапета. Не сказала ни слова. Не коснулась его. Просто постояла ещё мгновение, её взгляд скользнул по его профилю, по едва заметным блестящим следам на щеках. Затем так же тихо развернулась и ушла, оставив дверь приоткрытой, щелью в мир света и тепла. Андерсон не шелохнулся ещё несколько минут. Потом его рука — та самая, что только что снова обрела плоть и кость, — медленно потянулась к чашке. Пальцы обхватили тёплый, шершавый фарфор. Он поднёс чашку к лицу, вдохнул пар — горьковатый, травяной запах зеленого чая, без сахара. Сделал маленький, осторожный глоток. Теплота разлилась по горлу, по грудной клетке, медленно растопляя внутренний лёд. Он поставил чашку обратно на поднос. Взял палочки, лежащие рядом, отломил ими маленький, нежный кусочек рыбы, положил в рот. Вкус был простым, ясным, настоящим. Не питательный раствор. Не синтетическая биомасса. Еда. Он сидел, медленно ел и смотрел в звёздное небо своими новыми, чёрно-красными глазами. И где-то глубоко внутри, под грузом всей боли, разочарования и непролитой до конца печали, что-то маленькое и почти забытое пошевелилось. Что-то очень тихое, очень хрупкое. Что-то, отдалённо напоминающее начало.