Часть 14

Тело сдалось где-то в предрассветные часы, под сводом звёзд, ещё не потухших. Сон нахлынул не мягкой волной, а как обвал — тяжёлый, беспокойный, полный обрывков образов и фантомных болей в уже заживших конечностях. Он не спал, а тонул в собственной усталости, изредка вздрагивая от внутренних судорог. Холод. Он пробился сквозь слой плаща и тонкую ткань больничной одежды первым. Затем — запах. Свежий, резкий, влажный запах города, омытого ночью, смешанный с далёким дымком из труб. И свет. Не яркий, а разлитый, холодный, перламутровый, ползущий по восточному краю неба и окрашивающий облака в сизые, лиловые, розоватые тона. Рассвет. Андерсон не открывал глаза. Они и так были открыты, уставленные в эту набухающую светом пустоту. Он сидел, прислонившись спиной к холодному бетону парапета, тело одеревеневшее от неподвижности. На бледной коже щёк, в лучах нового света, чётко проступили две высохшие, слегка блестящие дорожки — следы давно прекратившихся слёз. Подбородок лежал на коленях. И губы шевелились. Сначала едва заметно, беззвучно. Потом — сформулировался шёпот. Слов нельзя было разобрать, только ритм, глухой и навязчивый. А потом голос вырвался наружу. Он начал низко, из самой глубины грудной клетки, не хриплый рокот «Артиста» и не юный тембр Александра. Это был чистый, глубокий, бархатный бас, который вибрировал в тихом утреннем воздухе, наполняя его тоской и сжатой, направленной внутрь яростью. Каждое слово било точно, как молот по наковальне, высекая искры боли. На моих плечах чёртов груз всё тяжелее, Эта гребаная жизнь опротивела мне в край! Я должен быть счастлив, только мне всё холоднее, Всем улыбку дарю, но изнутри демон я! Его пальцы, лежащие на коленях, сжались вдруг в белые от напряжения кулаки, ногти впились в ладони. Голос вздыбился на слове «демон», стал выше, острее, почти сорвался в крик, но удержался, зажатый в тисках контроля. На моих плечах чёртов груз всё тяжелее, Эта гребаная жизнь опротивела мне в край! Я должен быть счастлив, только мне всё холоднее, Всем улыбку дарю, но изнутри демон я! Потом ритм сменился, стал почти монотонным, завораживающим, как шаманское камлание. Он закачался слегка в такт, лоб уткнулся в колени. О, йо, йо, Изнутри демон я! О, йо, йо, Словно Джекилл и Хайд! О, йо, йо, В сильной ярости я! О, йо, йо, Как будто Джекилл и Хайд! Дверь на крышу скрипнула. Едва слышно. На пороге, застыв в проёме, возникла фигура Полночь. Она не вошла. Замерла, впитывая сцену: сгорбленную фигуру на фоне разгорающейся зари, летящие в холодный воздух слова, полные такой нагой, неприкрытой агонии, что у неё в горле перехватило. Андерсон не видел её. Его чёрно-красные глаза были прикованы к чему-то внутри, за горизонтом его собственного черепа. Он выпрямился, откинул голову назад, обнажив горло. Голос снова рванул вверх, стал обвиняющим, горьким, обращённым уже не к себе, а в пустоту: На твоих плечах чёртов груз всё тяжелее, Гребаная жизнь опротивела в край! Стареет всё вокруг, ну а сердцу холоднее, Мне бы Джекиллом быть, но вновь преобладает Хайд! Одна-единственная слеза выкатилась из его странного глаза, провела блестящую дорожку по старому, высохшему следу и упала с подбородка на ткань плаща. Он не вытирал её. Пел дальше, его слова теперь были философски-жестокими, как приговор: Камни вместо мозгов в голове твоей гремят, Ты твердишь о возвышеньи, бесконтрольно вниз летя! Есть ли средство от безумья? Иль гордыню не унять? Изнутри все люди демоны, как и я! И снова — тот гипнотический, почти безмолвный рефрен, где ярость превращалась в леденящее откровение: О, йо, йо, Изнутри демон я! О, йо, йо, Словно Джекилл и Хайд! О, йо, йо, В сильной ярости я! О, йо, йо, Как будто Джекилл и Хайд! Затем голос сорвался почти в шёпот, стал вопрошающим, потерянным, детским: Если б я нормальным был, Разве б превозмог ту боль? Если б я жизнь изменил, Разве б продолжал ту роль? И финал — не взрыв, а сдавленный, хриплый выдох, где вся энергия песни сгорела дотла: О, йо, йо, Эта гребаная жизнь опротивела мне в край! О, йо, йо, Всем улыбку дарю, но изнутри демон я! Последние «йо, йо» повисли в воздухе, растворились в нарастающем гуле пробуждающегося города. Андерсон замолчал. Голова упала на грудь. Дышал он глубоко, прерывисто, будто только что пробежал марафон или вытащил на себе что-то невероятно тяжёлое. Пальцы разжались, на ладонях остались красные полумесяцы от ногтей. Только тогда, через несколько ударов сердца, он почувствовал. Не взгляд, а присутствие. Чужое тепло на краю его тактильного восприятия. Он медленно, с трудом повернул голову, словно шея была из ржавого металла. Его глаза, ещё влажные от той единственной слезы, встретились с её взглядом. В них не было ни смущения, ни злости за подслушанное. Только усталая, бездонная пустота, как после урагана, унёсшего всё. Полночь не шевелилась. Потом её губы, обычно растянутые в игривой или насмешливой улыбке, слегка приоткрылись. — Красиво, — тихо сказала она. Голос звучал приглушённо, без привычных переливов, почти благоговейно. — И… до жути честно. Андерсон смотрел на неё, не моргая, несколько секунд. Казалось, он вообще её не узнаёт. Потом угол его рта дёрнулся вверх в подобии улыбки. Улыбки усталой, пустой, лишённой всякого света. — Утро доброе, красотка, — прохрипел он своим обычным, слегка сорванным голосом, в котором ещё дрожали остатки того бархатного баса. — Подслушивать нехорошо. Особенно чужие… исповеди.