Часть 37

Тишину после ухода Ворона нарушил скрип гравия. По тропинке от ворот шла невысокая пожилая женщина. Седые волосы убраны в пучок, пронзённый огромным шприцем. Запах антисептика и лаванды шёл впереди неё. На лице — профессиональное спокойствие, но глаза, быстрые, цепкие, мельком задержались на разрушениях, на людях, затем нашли Тойю на футонах. — Добрый вечер. Меня вызвали, — голос хрипловатый, твёрдый. Прошла мимо полицейского и героинь, не глядя. Опустилась на колени рядом с Тойей. Пальцы ловко расстегнули его рубашку, отогнули край бинта. — А, вот и наш пациент. Наган и Полночь обернулись. — Бабушка Шузенджи? — Полночь удивилась. — Как вы… — Позвонил Нэдзу. Сказал, тут «семейные разборки с применением высокой температуры». Попросил подъехать. — Чиё уже щупала лоб Тойи, подносила шприц-трость к его губам, словно принюхивалась. — М-да. Основательно. Истощение, ожоги второй-третьей степени на сорок процентов тела, признаки длительного стресса. — Взгляд на Энджи, который стоял, скрестив руки. — Тодороки-сан, вы хоть немного понимаете, что творили со своим ребёнком? Энджи не ответил. Чиё покачала головой, снова наклонилась к Тойе. Приложила ладонь ко лбу, потом губы к обожжённому предплечью. Плоть под её губами зашевелилась, порозовела. Новая кожа нарастала со скоростью, видимой глазу. Тойя вздрогнул во сне, но не проснулся. Она отстранилась, вытерла губы тыльной стороной ладони. — Глубинные повреждения, шок. Одного сеанса мало. Его нужно в стационар. В моё отделение в Юэй. Сейчас. — Встала, опираясь на трость. Окинула всех тяжёлым взглядом. — И пока везём пациента, кто-нибудь просветит меня. Что здесь, чёрт возьми, произошло? И кто этот «наёмник», чья биология пахнет… свежесозданной жизнью? Я старуха, но не выжила из ума. То, что я почувствовала в этом мальчике — не причуда. Это биотехнология. Высшего порядка. Её взгляд упал на клочок розоватой, блестящей кожи на земле рядом с кимоно — отмерший кусочек с руки «Нацу». Подошла, подняла его пинцетом из кармана. Рассмотрела на свету. — Любопытно, — прошептала. В голосе прозвучало не просто любопытство, а тревога. — Клеточная структура… идеальная. Без изъянов. Как у новорождённого. Но с запрограммированной устойчивостью к высоким температурам. Это не мутация. Это… дизайн. Подняла глаза, посмотрела прямо на Наган. — Девочка, ты что-то знаешь. Говори. Кто его создал? Наган почувствовала, как леденеет спина. Бабушка Шузенджи видела слишком много. Ложь не пройдёт. Но правда была невозможна. В этот момент с верхушки сосны спикировал Мудрый Ворон. Приземлился не на перила, а прямо на плечо Цукаучи. Тот вздрогнул. Птица не смотрела на него, её алые глаза были на Чиё, потом обвели группу. — Кар. Зашумлён карканьем суеты, забыл сказать важное. Кар. Мистер Цукаучи. Будьте добры. Сообщите обществу. И вашим коллегам с синими мундирами. Все замерли. — Не надо охотиться на моих воронят-терапевтов. Кар. Некоторые невоспитанные двуногие устраивают на них облавы. Забавы ради. Кар. Стреляют из рогаток. Кидают камнями. Ловят сачками — пытаются продать на чёрный рынок «говорящую диковинку». Кар. Повернул голову, клюв указал в сторону сада. На ветке старой сливы сидел один из его меньших собратьев. Тот воронёнок прищурился, жалобно чирикнул, повернулся боком. На чёрном крыле — проплешина, будто от вырванных перьев. — Видите? Кар. Больно. Обидно. И глупо. Мы летаем по городу. Ищем тех, кому плохо. Кто плачет в подушку. Кто забыл, как смеяться. Кар. Мы садимся рядом. Говорим: «Не грусти. Ты не один». Кар. Греем своими телами. Слушаем. Иногда — приносим потерянную монету или красивый камень. Кар. Это наша помощь. Без расписок. Без геройских лицензий. Голос стал тише. — А взамен? Взамен некоторые из вас видят в нас мишень. Или игрушку. Кар. Зачем? Мы не вредим. Не крадём. Не нападаем. Кар. Мы просто пытаемся быть… добрыми. В мире, который очень часто добрым не бывает. Кар. Помолчал. Чиё опустила пинцет. Строгое выражение на её лице смягчилось на долю секунды. — Я передам информацию, — тихо сказал Цукаучи. — Но для официального заявления нужны основания. Доказательства. — Основания? — Ворон каркнул — горький, короткий звук. — Кар! Спросите у дежурных в парках. У дворников, которые сметают сбитых птиц с асфальта. У детей, которые потом плачут над разбитыми игрушечными ружьями, потому что папа сказал: «Бей по воронам — они вредители». Кар. Мудрый Ворон не просит закона. Ворон просит… просто перестать. Объяснить вашим птенцам-двуногим, что боль чувствуют все, у кого есть нервная система. Кар. А у моих птенцов она есть. И она помнит каждую рогатку. Взмыл с плеча Цукаучи, сделал круг, приземлился на спинку скамейки рядом с Чиё. — И вам, Исцеляющая Бабушка, кар. Вы ищете источник биотехнологии? Ищите. Кар. Но сначала спросите себя: что важнее — разобрать на части то, что лечит, или просто дать ему лечить? Кар. Мои воронята — не оружие. Не эксперимент. Они — протянутая лапа. Вернее, крыло. Кар. Кто-то должен начинать. Даже если в ответ летят камни. Клюнул воздух, взлетел, растворился в ночи. Оставил тяжёлое молчание. Цукаучи что-то записывал в планшет. Полночь смотрела на раненого воронёнка. Наган смотрела в темноту, слова «Мы просто пытаемся быть добрыми» эхом отдавались в ней. Чиё тихо вздохнула, убрала образец кожи в стерильный контейнер. — Хорошо. Сначала — спасаем пациента. Потом… потом будем разбираться со всем остальным. И с рогатками в том числе. — Твёрдо постучала тростью по земле. — Энджи-сан, помогите перенести его в машину. Быстро. На рассвете в доме Тодороки было тихо. Воздух в комнате Тойи пах мазью, травами и страхом. Он проснулся. Не шевельнулся. Веки дрогнули, пропуская полоску тусклого света. Взгляд уставился в трещину на потолке. Всё тело ныло глухой, однотонной болью. Под рёбрами — холодный, тяжёлый ком. Внизу у парадной прозвенел колокольчик. Вежливый, почти невинный звонок. Потом шаги. Быстрые, лёгкие, чужие в этом доме. Шёпот Фуюми, скрип половиц, щелчок замка. И голос. Звонкий, приветливый, резанувший, как стекло по фарфору. — Доброе утречко, зимний цветочек! Я зайду. Дверь в комнату распахнулась без стука. В проёме стоял он. Нацу Драгонил. Плотно сбитый силуэт, залитый светом сзади. Розовые, дико торчащие волосы. Чёрные, пустые глаза. Клыки белели в полуулыбке. Чёрный жилет с золотом расстёгнут, торс с ровным загаром — только кожа местами отливала детским розовым. Белые штаны, шарф, сандалии. Пах ничем. Чистотой. Пустотой. Как стерильный кабинет. Переступил порог. Сандалии шлёпнули по полу. Прошёл мимо кресла, в котором, как изваяние, сидел Энджи. Герой не спал. Его красные глаза, впалые, просто следили за движением гостя, не выражая ничего, кроме ледяного контроля. Нацу игнорировал его. Опустился на пол рядом с футоном Тойи, скрестив ноги. Наклонился. Тень упала на лицо Тойи. — Неплохо, — голос тёплый, почти ласковый. Протянул руку. Пальцы — длинные, с аккуратными ногтями — коснулись обнажённой грудной клетки Тойи, чуть ниже ключицы. Прикосновение сухое, прохладное, точное, как щуп. — Почти восстановился. Кости срослись ровно. Мышцы… на месте. Молодец. Убрал руку, потер пальцы друг о друга. Улыбка стала шире, обнажив больше клыков. В чёрных глазах — ни капли веселья. — Слушай сюда, Дружище. — Голос опустился до доверительного шёпота, который было слышно в каждом углу комнаты. — Если сбежишь… в следующий раз я тебя вырублю по-нормальному. И закину в тот самый гей-бар на окраине. Как и обещал. Там ребята весёлые, оценят твою… огненную натуру. Помолчал. — А сейчас хватит киснуть. Притворяться спящей красавицей. Тебе всё равно придётся поговорить. Поэтому ты будешь говорить. Со мной. Окей, Дружище? Тойя не поворачивал головы. Губы, потрескавшиеся, едва шевельнулись. Голос вырвался хриплым, ржавым скрежетом. — Сдохни. Тиканье часов в коридоре. — Зачем? — прошипел Тойя, повернув голову. Синие глаза, мутные от боли и лекарств, впились в пустые чёрные зрачки Нацу. — Зачем тебе это вообще? Зачем ты всё это сделал? Зачем… помог? Нацу откинул голову назад, рассмеялся — один короткий, искренний хохоток. — Ты чё, признание в любви хочешь? — потёр подбородок, браслет звякнул. — Я парень натуральный, люблю прекрасный пол. Женский. Поправил чешуйчатый шарф на шее, золотая отделка блеснула. — А почему помог? — пожал плечами, жилет скрипел по коже. — Не знаю. Кто рисует. Кто-то поёт. Кто-то ломает судьбы… — взгляд скользнул к застывшему Энджи, — …а кто-то их чинит. Я делаю это, чтобы мой хозяин был чуть-чуть счастливее. Он создал меня именно для этого. Я — его сила. Рука, что вершит его волю. Я есть он. Вздохнул театрально, поднял глаза к потолку. — Эх. Мы не любим библейскую тематику. Но почему-то она нас, блин, преследует. — Что?.. — голос Тойи сломался. — Чего?.. — Неважно. — Махнул рукой. — Если хочешь узнать о нас — спроси у брата. Или у отца. Потом. Сейчас важно другое. Наклонился вперёд, поставил локти на колени. Лицо в сантиметрах от лица Тойи. — Нужна твоя помощь. — Моя… помощь? — Тойя попытался приподняться, слабость швырнула его обратно. Закашлялся. — Что… Я не понимаю. О чём ты. — Твоя мама, — чётко, без эмоций. — Она сейчас… немного в рашатоне. В разобранном состоянии. Энджи, — кивнул в сторону кресла, не глядя, — сделал шаги. Глупые, кривые, но шаги. Нужно ещё несколько лет, чтобы собрать её обратно. Но… Пауза. В чёрных глазах мелькнул холодный, железный расчёт. — …твоё возвращение. Твоё «я живой, мама». Это для неё будет как… бум. Термоядерный. Она встанет. На ноги. Ради своего сына. Ради тебя. Понимаешь? Ты не обуза. Ты — её причина жить. Единственная, которая сейчас работает. Отодвинулся, поднялся с лёгким стоном, расправил спину. — Вот и вся помощь, что от тебя нужна. Просто будь. Здесь. Живой. Остальное… мы как-нибудь.