Первое сентяблядь

Утро первого сентября выдалось на удивление хуёвым. Утро среды вообще оказалось слишком тяжёлым по неведомым причинам. Мелкие неудачи преследовали меня с самого пробуждения: то об угол ударюсь, то полосну ножом по пальцу. Плюс ко всему голова трещала так, словно ночью домовой бил меня кувалдой по лбу, а я этого даже не заметил сквозь сон.   Почистив зубы, я надел идеально выглаженную ещё с прошлого вечера рубашку с длинными рукавами и брюки. Посмотрелся в зеркало. Коротко подстриженные белые волосы «под ёжик» — благо Дмитрий Иванович подстриг меня накануне. Красные глаза — не только от природы, но и от недосыпа, отчего они казались почти кровавыми, словно зияющие раны. И, конечно же, лицевой протез — идеально белый, он сверкал в свете лампочки в ванной.   Ещё вчера я стоял здесь же и потел, полируя его до почти девственной чистоты, а заодно стирал ремни, крепившие его к моему лицу. Как же я намучился, оттирая их старой зубной щёткой с порошком и водой. Зато теперь они были чистыми, телесного цвета — я и забыл, что изначально они именно такие.   Опустив взгляд ниже, я разглядывал воротник рубашки, аккуратно обхватывающий шею и застёгнутый до последней пуговицы, затем на брюки. Не хватало лишь обуви. Заметив это, я вернулся в гостиную, открыл шкаф и достал из его глубин старые, но всё ещё вполне презентабельные туфли — их отдал мне всё тот же Дмитрий Иванович. К счастью, размеры у нас совпадали.   Обувшись, я прошёл к большому зеркалу в прихожей и осмотрел себя ещё раз. Выглядел я как прилежный ученик, строго придерживающийся дресс-кода. Ну, почти. Захватив старую спортивную сумку, в которой лежали всего две тетради и ручка, я запер дверь и поплёлся в школу.   Было ещё достаточно рано, людей на улице почти не наблюдалось. Похоже, дети изо всех сил пытались оттянуть момент выхода из дома. Несмотря на ранний час, Иванович ушёл ещё раньше — помогать с подготовкой к первому сентября. Я же никуда не спешил. Медленно шёл вдоль дороги, разглядывая огромные пышные облака, неторопливо плывущие за горизонт. Свежий воздух гулял между столбами электропередач, раскачивал провода и уносил с собой остатки утренней усталости и сна.   Вскоре показались ворота школы и передний двор, где вовсю шла подготовка к мероприятию. Учителя оживлённо украшали территорию шариками, расставляли аппаратуру и колонки, а учитель математики всё это подключал и настраивал. Желания показываться кому-то у меня не было, поэтому, не доходя до ворот, я свернул на протоптанную тропинку, ведущую за школу, — позволяя обойти двор стороной.   Пролез через дыру в заборе и оказался у всеми узнаваемого и горячо любимого Повешенного. Обстановка была тихой, даже слишком. Поддаваясь воспоминаниям пятилетней давности, я представил, как из-за угла выскочит та самая плутовка Алиса — в своей рыжей шубке, так сильно выделяющейся на фоне ещё тёплой осени. Но ничего не происходило.   Я стоял под деревом, ловя редкие лучи солнца, иногда пробивавшиеся сквозь ещё зелёную листву. Вдруг со стороны школьного двора послышались шаги — приближающиеся, отчётливые. Я уже собирался спрятаться, но, поняв, что особого смысла в этом нет, остался на месте. Всё тело напряглось, я мелко дрожал, словно одинокая тонкая травинка, которую безжалостно треплет ветер.   Кто выйдет из-за угла? Учитель? Дворник? Маленькая девочка? Может, даже Алиса? Перебирая варианты, я уставился в точку, откуда должна была показаться фигура, и вдруг…   Появился обычный парень в спортивном костюме «Абибас», с рыжей шевелюрой и веснушками на носу. Он напевал какой-то мотив, глядя себе под ноги и не замечая меня. Но, подняв взгляд, он наконец увидел меня — и, мягко говоря, охуел.   Резко дёрнувшись назад, он тут же остановился, уставившись на меня глазами по пять копеек. Я бы тоже, наверное, знатно испугался, увидев одинокую фигуру в странной «маске», стоящую в тени дерева. Ошарашенный, он не пытался произнести ни слова — лишь молча открывал и закрывал рот, словно рыба.   — Сигаретки не найдётся? — я разорвал эту тягучую тишину вопросом.   — Эм… да, — парень всё так же ошарашенно смотрел на меня, но уже шарил по карманам в поисках пачки. Наконец нащупав её, он протянул мне руку.   — Спасибо.   Открыв пачку, я почувствовал лёгкий аромат табака. Вытянув одну сигарету и зажигалку, что лежала внутри, я вставил её в щель маски на месте рта — благо она идеально подходила для этого — и, чиркнув зажигалкой, закурил.   Сигаретный дым, наполнив лёгкие, приятно обволакивал изнутри, убирая тревожность и заставляя мышцы спины и конечностей расслабиться. Курил я редко: Иванович не курил вовсе, а до краж в магазине я ещё не настолько опустился. Приходилось довольствоваться полупустыми пачками, которые забывали в тайниках по всей школе. Но когда выпадала редкая возможность — хотя бы раз в полгода — выкурить сигарету или две, это становилось едва ли не лучшими днями в моей дрянной жизни.   Задумавшись, я поднял взгляд на парня, нервно смотрящего на меня.   — Я новенький. Антон, — я протянул ему пачку обратно.   — Артём… а ты… — он хотел было что-то сказать, но запнулся на полуслове.   — Что?   — Ты… ну, ты почему так выглядишь? — всё же выдавил из себя этот конопатый.   — Выгляжу как? Не по форме здесь одет только ты, — я намеренно игнорировал огромного слона в комнате. Если не трус — спросит прямо, если боится — значит, и знать ему не надо.   — Ну да… — только и смог пробормотать Артём, нервно почесав затылок.   —*Всё-таки побоялся… ну и ладно, мне же лучше. Не хочу лишний раз болтать на эту тему.*   Посчитав диалог исчерпанным, я докурил, кинул бычок под стену — к таким же окуркам — и поплёлся на территорию заднего двора школы. Я помнил, что там были ступеньки, ведущие к аварийному выходу. Там и присяду, в ожидании первого звонка, услышав себе в спину лишь тихое:   — Ахуеть…   —*Мда. Если у всех будет такая реакция, то я не то что нормально учиться не смогу — даже существовать на территории школы будет сложно.*   Присев на ступеньки, я разглядывал кромку леса, растянувшуюся сразу за школьным забором. Ветви деревьев синхронно покачивались на ветру, словно приветствовали меня. Я всматривался между ними — в лёгкий сумрак, туда, куда не доходили лучи солнца из-за плотной занавеси листвы.   Со стороны двора уже доносились обрывки торжественной музыки — видимо, подготовка почти завершилась. Наверняка школа постепенно заполнялась учениками, разбившимися на десятки мелких групп: они оживлённо обсуждали что-то, жаловались на начало учебного года, делились летними приключениями.   А я сидел здесь совсем один и прислушивался к тихому пению кукушки где-то в чаще леса. Идти к людям не было особого смысла. Что мне там делать? Стоять в стороне и напрягать всех своим видом? В этом не было никакого смысла. Так что лучше посижу здесь ещё немного.   Из-за угла, где был Повешенный, доносились чьи-то голоса и смешки — видимо, стандартный контингент, который коротает там время, уже прибыл. Я время от времени поглядывал туда, но к заднему двору так никто и не вышел. ⸻   — Рома! Вставай, мы не можем опоздать на первое сентября! — Полина настойчиво тормошила меня за плечо, нависая сверху и явно не собираясь отступать. Я сонно мычал и пытался укрыться одеялом, кое-как сопротивляясь её напору.   — Ну и что, что опоздаем, не умрёт же никто… — прошептал я, переворачиваясь на спину и щурясь от утреннего света. — Да и вообще можно не идти: сегодня же сокращённые уроки, никто и так ничего делать не будет. Может, просто останемся дома? — я умоляюще взглянул на неё, делая самую милую морду, на какую только был способен в столь ранний час.   — Я сказала нет! Мы идём на первое сентября! Давай, вставай! — Полина была непреклонна в своём решении и, не поддаваясь моим чарам, продолжила кружиться по квартире, приводя себя в порядок, словно всё происходящее её совершенно не касалось.   — Ну если ты уж так хочешь, то иди сама, а я своим крепким и заслуженным сном жертвовать не собираюсь.   — Пятифанов! Быстро встал! Иначе я тебе устрою «здравый сон»! — прикрикнула моя ненаглядная, резко обернувшись и метнув в меня строгий взгляд своих красивых, как драгоценных сапфиров, голубых глаз.   — Ладно, ладно… зачем так сразу, — обиженно буркнул я, медленно садясь на кровати и проводя рукой по взъерошенным коротким волосам.   Честно говоря, я никогда не видел смысла в этом первом сентября. Собрать всех школьников на одной площади, заставить их плавиться под жарким солнцем в тесной форме, потом распихать по классам, провести никому не нужный классный час, а затем ещё и сокращённые уроки, на которых ровным счётом ничего не происходит. Это же только первый день — лучше бы сделали лишний выходной в честь праздника, всем бы только лучше было.   Размышляя на эту тему, я, почистив зубы и умывшись холодной водой, направился в нашу комнату и открыл шкаф. В нём мне было отведено всего две скромные полочки, и то в самом углу. Всё остальное пространство занимали несметные богатства Полины: юбки, блузки, платья, штаны и куча вещей, названия которых я даже не знал. Достав привычную спортивную форму, я принялся её надевать.   — Нет, Рома! Ты не будешь идти в этом, — Полина остановила меня, когда я уже надевал вторую штанину. Она выплыла из коридора, попутно застёгивая пуговицы на своей белой блузке.   — В смысле?!   — В коромысле! Ты не пойдёшь в таком виде на первое сентября, и точка.   Иногда я видел в ней не прекрасную скрипачку — мечту любого пацана нашего посёлка, — а настоящего Сталина в юбке. Но в этом было что-то забавное: эта хрупкая, милая девушка говорила таким приказным тоном, словно маленькая, но очень грозная собачка пыталась утихомирить огромного волкодава, не осознавая, что её страшный лай для него был лишь милым тявканьем, больше похожим на писк.   — Так а в чём же мне идти? — я саркастично махнул руками в сторону шкафа, как бы намекая, что кроме спортивок да футболок там ничего и нет.   — Я тебе нагладила рубашку и брюки. Попрошу не загадить их в первый же день и, кстати, жду от тебя волшебное слово, — Полина подбоченилась, поставив правую руку на бедро.   Лишь сейчас я приметил, во что она была одета. Тонкая белая блузка подчёркивала очертания её фигуры, а в сочетании с чёрной юбкой и белыми колготками делала её образ почти идеальным — аккуратным, строгим и при этом по-девичьи нежным.   — Спасибо тебе, Полиночка, огромное, — я хитро улыбнулся, подходя к ней всё ближе, и резко поцеловал, обхватив её талию правой рукой. Она даже пискнуть не успела, попыталась было вырваться, но быстро обмякла, отвечая на поцелуй.   Наконец, оторвавшись друг от друга, я с довольным видом смотрел на её залившееся краской лицо.   — Дурак. Весь блеск для губ съел, — сказала голубоглазка, глядя мне на грудь, где своим ноготком легонько выводила какие-то узоры.   — Спасибо, было вкусно. Ежевика — моя любимая ягодка, — я продолжал смущать её, и у меня это выходило на удивление хорошо.   — Иди уже, извращенец, — Полина легонько щёлкнула меня по носу и мягко освободилась из объятий.   Я же взял курс на кухню, где меня уже ждала моя одежда, аккуратно висевшая на спинке стула. Быстро одевшись, я вновь вернулся в комнату. Полина сидела перед зеркалом и поправляла заколку с маленькой ягодкой ежевики, придирчиво разглядывая своё отражение.   — Ну как? — я ждал одобрения от комиссии в лице одной миловидной девушки.   — Ну жених! Ну почему ты так каждый день не одеваешься? Посмотри, какой ты красивый!   — Поля, ну неудобно мне так ходить, я привык к своим любимым спортивным костюмам.   — Ладно, выходим, я уже готова. Достань, пожалуйста, мне те туфельки — чёрные, на высокой платформе, — и себе возьми свои туфли, — сказала она, не прекращая смотреться в зеркало.   — Туфли?! Ну, Полин, в них же капец как неудобно, в них даже нормальную стойку не примешь, — обречённо вздохнул я.   — Ты когда это стойку принимать собираешься? Никаких драк! Вы посмотрите на него. Увижу — за уши оттаскаю.   — Ой, бляяя, — тихо вырвалось у меня, когда я разворачивался в сторону коридора и открывал шкаф.   — Это что? Только что я слышала мат в моём доме?   — Никак нет, мой фюрер!   — Ну и дурак, — Полина ухмыльнулась, доставая свои туфельки из коробки.   Обувшись, мы вышли на улицу. Утро было тёплым, дорога — пыльной, а воздух уже наполнялся гулом голосов и далёкой музыкой. Полина что-то тихо напевала себе под нос, а я, иногда вторя ей, размышлял о наших отношениях.   Раньше я был совсем другим — неотёсанным гопником, жившим по понятиям, грозой всей школы и обладателем негласного титула главного хулигана. Тогда я, как мне казалось, был самым «мужицким мужиком». Но Полине я понравился отнюдь не таким. Пришлось пройти через множество изменений и жертв, чтобы быть с ней, но я ни о чём не жалел. Теперь я уже не тот, что был раньше, а вполне интеллигентный молодой человек. Благодаря титаническим усилиям Полины я стал для неё самым близким человеком. Мы стали слишком похожи, и лишь старые шрамы от побоищ, в которые я когда-то встревал, всё ещё выдавали моё прошлое.   Подходя к школе всё ближе, мы слышали, как звуки торжества становились всё громче, и вот на горизонте замаячило это знакомое трёхэтажное здание. ⸻   Сидеть здесь, оказывается, очень уж сложно. Солнце начинало нормально так припекать, а пятая точка откровенно болела, заставляя время от времени вставать. Мне было откровенно скучно, а мероприятие, что разгоралось с другой стороны здания, всё не думало останавливаться. Я не завидовал тем детям, что стояли на линейке: ведь я-то хотя бы мог присесть и пройтись, а они должны были стоять как по струнке и делать вид, что им очень уж интересно то, чего им желают директор, завуч, глава деревни и дальше по списку.   Постоянно включали одни и те же песни, от которых уже тянуло блевать. Как хорошо, что я не стою там и не мучаюсь вместе со всеми. Как же я благодарен за своё решение войти в здание школы, когда все разойдутся восвояси. А до тех пор я буду сидеть здесь. Благо, вскоре — может, минут через пятнадцать — музыка стихла, и никто больше не говорил в микрофон. Видимо, всё закончилось.   Прождав ещё минут пять, я поплёлся ко входу. Прошмыгнув мимо уборщиц, что подметали двор после линейки, я вошёл в здание и, коротко кивнув Михаилу Васильевичу — нашему незаменимому охраннику всея школы, — поднялся на второй этаж. Пройдя мимо пустой доски объявлений, я направился дальше по коридору, прямо к кабинету 243.   11-А. Вот мой новый класс.   Постояв так ещё какое-то время, беспомощно пытаясь унять дрожь, я всё же вошёл, даже не постучав.   — Итак, кто же это опазды… — молодая учительница уже было начала отчитывать меня, но, оторвав взгляд от журнала, сразу смолкла.   Её удивление можно было понять. Я её ни разу не видел в школе и слышал, что вместо прошлого учителя географии к нам переведётся новая. Но это ж надо было попасть именно к ней — на первом же уроке первого сентября. Остальные учителя прекрасно знали обо мне: я всё же, пусть и подпольно, но учился здесь — время от времени сдавал задания, отвечал по темам, а некоторые особо добрые преподаватели, жертвуя своим временем, даже проводили со мной занятия вне рабочего графика. Как, например, Дмитрий Алексеевич, наш учитель английского.   — Простите за опоздание, я новенький. Антон Петров, — отчеканил я, прерывая затянувшуюся паузу.   — Антон Петров, значит… У меня тебя нет в списке. Может, тебе не сюда?   —*Блядь, что-то мне первый день шестого класса вспомнился*, — мысленно отметил я это неприятное сходство.   — Нет, я Антон Петров. Это 11-А, кабинет номер 243. Идите спросите у администрации, если вам угодно, — с лёгким раздражением ответил я.   — Ладно, я сейчас вернусь, — учительница всё ещё выглядела сильно ошарашенной.   —*Боже мой, ну какая же это морока будет… Мне же теперь только про этот протез и будут говорить. Как же это напрягает*.   Пребывая в своих мыслях, я окинул взглядом кабинет. Все ученики смотрели на меня как на какого-то пришельца, явившегося захватить их мир. В их взглядах читались искреннее удивление и даже страх. Никто не перешёптывался — да что уж там, даже лишний раз вдохнуть не пытался. И это конкретно так напрягало.   Вскоре, после нескольких мучительных минут тишины, вошла учительница и, сказав, что всё нормально и в списке учеников я всё же есть, разрешила мне сесть, словно позабыв о том, что я опоздал.   Идти сквозь ряды парт было особенно неприятно. Я физически ощущал эти взгляды, что изучали меня со всех сторон, и, решив, что так смогу ловить их как можно меньше — хотя бы не затылком, — сел за последнюю парту.   Так и начался классный час.   По наступлении перемены учительница коротко попрощалась и ушла восвояси, а за ней двинулось и абсолютное большинство учеников. Они выходили слишком быстро, переглядываясь, переговаривались вполголоса — я почти физически чувствовал, как эта новость разлетается по школе: в 11-А появилось нечто странное, выбивающееся из привычной картины. Какое-то диво дивное, которое обязательно нужно обсудить.   В кабинете осталось всего несколько человек. Кто-то уткнулся в парту и уснул, словно его вообще не касалось происходящее вокруг. Кто-то был слишком увлечён разговором, делая вид, что меня здесь нет. И, как ни странно, именно это приносило облегчение.   Вот бы так делало большинство. Просто игнорировали бы меня. Я бы спокойно просидел этот последний год, отучился, сдал экзамены и постарался забыть всё это как страшный сон. Но я слишком хорошо понимал: так не будет. Повышенное внимание неизбежно. Протез притянет взгляды, вопросы, шёпот за спиной. Обязательно найдутся те, кому будет мало простого любопытства — им нужно будет вывернуть меня наизнанку, узнать все детали, рассмотреть моё нутро, будто я не человек, а экспонат под стеклом. От одной этой мысли внутри всё сжималось, а пальцы непроизвольно сжимали край парты.   Но мне нужно выдержать. Просто выдержать.   К началу следующего урока класс постепенно начал наполняться. Скрипели стулья, хлопала дверь, раздавался приглушённый смех. Я не обращал на это внимания, упрямо буравя взглядом окно. За стеклом колыхались ветки деревьев, и я ловил себя на том, что считаю листья, лишь бы не смотреть в отражение, не видеть себя и не ловить чужие взгляды.   Незаметно прошёл второй урок. Потом третий. Время тянулось странно: вроде бы медленно, но при этом не оставляя за собой ничего, кроме глухой усталости. Ко мне так никто и не осмелился подойти. Только короткие, украдкой брошенные взгляды — быстрые, липкие, словно проверяли, не исчез ли я. И тихий шёпот, который я не слышал, но чувствовал кожей.   На большой перемене я уже начал немного расслабляться, когда произошло неожиданное.  В класс кто-то ворвался так резко и громко, что я дёрнулся всем телом.   — Вышли все быстро нахуй!   Голос ударил, как пощёчина. Я поднял глаза — и сердце ухнуло куда-то вниз.   — Рома… — выдохнул я почти беззвучно.   Он изменился. Сильно. Аккуратная сорочка, брюки, туфли — всё сидело непривычно правильно, будто он надел чужую роль. Но голос… Этот голос я узнал бы из тысячи. Грубый, властный, знакомый до боли. Я понимал, что встречи с ним мне не избежать, но не ожидал, что она случится вот так — внезапно, без подготовки, в самый уязвимый момент.   Ученики начали поспешно выходить из кабинета. Никто не возмущался, не задавал вопросов. Они просто подчинялись. Страх никуда не делся — он лишь принял другую форму. Даже в этом элегантном прикиде Рома всё ещё держал школу в страхе.   Когда последний человек вышел, дверь с глухим стуком захлопнулась.   Он пошёл прямо ко мне.   На долю секунды я подумал, что сейчас будет удар. Тело напряглось само собой, память услужливо подбросила старые сцены. Но вместо боли меня накрыли руки. Крепко. Слишком крепко.   Он обнял меня так, что я едва не свалился со стула.   — Антон… скажи, что это ты… Антон… — его голос дрожал. — Это ведь правда ты… скажи… пожалуйста… — Он всхлипывал, слова путались, дыхание сбивалось. Я впервые видел Рому таким. Не злым, не агрессивным, не уверенным в себе — сломанным. Плачущим. Навзрыд.   Я не нашёл слов. В горле стоял ком, а в груди жгло. Я лишь хмыкнул, утвердительно, и осторожно приобнял его в ответ, чувствуя, как дрожат его плечи. И в этот момент в коридоре раздался быстрый, отчаянный стук каблуков. Дверь распахнулась. В класс влетела Полина.   Я увидел её всего на секунду — растрёпанные чёрные волосы, искажённое тревогой лицо — и она уже была рядом. Она бросилась на нас, окончательно повалив меня вместе с Ромой на пол, и разрыдалась так громко, так отчаянно, что у меня перехватило дыхание. Она вцепилась нам в шеи, словно боялась, что мы исчезнем, если она ослабит хватку хоть на мгновение.   И тут я больше не смог держаться.   Слёзы хлынули сами. Я плакал громко, без стыда, прижимая их к себе, чувствуя, как всё накопленное за эти годы — страх, одиночество, боль — наконец вырывается наружу. Мы лежали на полу пустого класса, в пыли и тишине, рыдая друг другу в плечи, цепляясь друг за друга, как за единственное доказательство того, что всё это реально.   Когда мы немного успокоились и смогли подняться, слёзы всё ещё текли, а дыхание оставалось рваным. Рома и Полина, тихо хныкая, начали расспрашивать меня, где я был все эти годы и что случилось с моим лицом.   И с каждым их вопросом внутри снова что-то болезненно сжималось, возвращая меня к тому самому дню, который я так отчаянно пытался забыть.

29 января 2000 года

 Я проснулся посреди ночи от странного, неприятного запаха — он был густым, тяжёлым, словно липким, и медленно заполнял мою комнату. Сознание возвращалось не сразу: сначала было лишь смутное ощущение тревоги, будто что-то не так, будто опасность уже рядом. Я приоткрыл глаза, пытаясь разглядеть потолок, стены, хоть что-нибудь знакомое, но зрение словно отказалось мне подчиняться.   Комната утопала в серой мутной пелене. Я моргнул раз, другой, но ничего не прояснилось. Полежав так ещё с минуту, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее без видимой причины, я наконец понял — это был дым. Он медленно расползался по комнате, стелился под потолком и опускался ниже, создавая ощущение, будто пространство вокруг меня сжимается.   Я резко сел, глубже вдохнул — и тут же закашлялся, до рези в груди, до слёз. Горло обожгло, глаза защипало. Паника накрыла мгновенно, холодной волной. Я вскочил и, пошатываясь, рванул к окну, надеясь на свежий воздух, на спасение, на хоть какую-то ясность.   Но то, что я увидел за стеклом, было куда страшнее дыма. За окном была абсолютная тьма. Не ночная, не привычная — а глухая, плотная, будто передо мной висело чёрное полотно. Ни луны, ни звёзд, ни огонька фонаря. Казалось, будто мира снаружи просто не существовало.   Я дёрнул за ручку форточки — раз, второй, третий. Ничего. Она даже не шелохнулась. Я тянул сильнее, почти с отчаянием, чувствуя, как пальцы скользят по нагретому металлу, но безрезультатно. Осознание пришло резко: дым становится гуще, дышать всё труднее, а время уходит.   Тогда я понял — нужно будить всех. Срочно.   Развернувшись, я рванул к двери почти вслепую. Дым ел глаза, резал лёгкие, пространство потеряло форму. Я шёл по памяти, цепляясь за стены, за мебель, за собственные шаги. Я дёрнул дверь — и в тот же миг на меня хлынули языки пламени.   Жар ударил в лицо, в грудь, в руки, словно меня толкнули в раскалённую печь. Я отшатнулся, вскрикнув, и почувствовал, как очки на лице мгновенно нагрелись. Стёкла обжигали кожу — пришлось сорвать их и бросить куда-то в сторону.   Теперь я был почти слеп. Я двинулся вперёд, словно котёнок, потерявший ориентацию, на ощупь, спотыкаясь, сквозь коридор, охваченный огнём. Воздух был густым, тяжёлым, каждый вдох отдавался болью. Я нащупал дверь в комнату Оли и рванул за ручку.   Она не поддалась. Сначала я не поверил. В комнате Оли не было замка — так не должно быть. Я дёргал снова и снова, чувствуя, как дрожат руки. Паника перешла в отчаяние. Я начал колотить по двери кулаками, кричать её имя, надеясь, что она услышит, что откроет изнутри.   В ответ — тишина.   Пламя подбиралось всё ближе. Я чувствовал, как горят голени, как что-то трещит — это подпалилась штанина пижамы. Но боль будто не доходила до сознания. Было только одно: Оля. Нужно вытащить Олю.   Я кинулся к двери родительской спальни — она тоже была заперта. Осознание этого ударило почти физически. Я выругался вслух, хрипло, сорванным голосом, и понял, что времени больше нет.   Я бросился вниз, на первый этаж. Там было ещё хуже — пламя ревело, перекрытия трещали, дом словно стонал. В кладовке я нащупал топор. Руки дрожали, металл был горячим, но я всё равно сжал рукоять и рванул обратно наверх.   Подняв топор, я ударил по двери Оли около ручки. Дерево затрещало, но устояло. Я вытащил лезвие и ударил снова. И снова. Только с четвёртого раза дверь наконец поддалась.   Я ворвался внутрь. Оля лежала на кровати, спокойно, будто ничего не происходило. Этот контраст был невыносимым. Я подбежал, схватил её, прижал к себе и развернулся к выходу.   И тут всё кончилось. Голова закружилась, в ушах зашумело. Тело внезапно стало чужим: руки ослабли, ноги подкосились, боль накрыла сразу всю — резкую, жгучую, настоящую. Адреналин ушёл, оставив после себя пустоту и страдание.   Оля выскользнула из рук и с глухим стуком упала на пол. Она так и не проснулась. На секунду мне показалось, что она уже мертва, и от этой мысли стало по-настоящему страшно. Но я знал — нет. Она жива. Должна быть жива.   Я попытался подняться, но силы оставили меня окончательно. Я рухнул на живот, чувствуя, как потолок над нами начинает осыпаться.   Последнее, что я увидел, — как крыша падает вниз, накрывая нас.   А потом — тьма.   Следующее воспоминание было размытым: монотонное гудение аппаратов, холод под спиной и резкий, удушливый запах хлора, от которого снова захотелось закашляться.