Часть 3

      Лаборатория Ким Тэхёна была не просто комнатой. Это был священный грот алхимика, переосмысленный через призму многовекового корейского наследия и современных магических технологий. Помещение, вырубленное глубоко под особняком, напоминало одновременно аптекарский склеп эпохи Чосон и футуристический научный модуль. Стены, облицованные темным базальтом, поглощали лишний свет и звук, создавая ощущение полной изоляции от мира.       Вдоль стен тянулись стеллажи из черного эбенового дерева. На одних рядами стояли хрустальные флаконы и сосуды из голубой керамики с молочно-белой глазурью – семейные реликвии, в которых ингредиенты хранили свою силу веками. На других мерцали высокотехнологичные колбы из магически укрепленного кварца, внутри которых клубились, переливаясь, самостоятельные субстанции. Воздух был густым и сложным: терпкий запах корня мандрагоры смешивался со сладковатым ароматом лунного кактуса, горькой ноткой полыни и пряным, едва уловимым шлейфом корейского красного женьшеня.       В центре комнаты на треугольной подставке из черного гранита стоял главный котел – не круглый европейский, а скорее, похожий на корейский для тушения, но сделанный из матового платинового сплава. В нем на углях белого дуба, дающих ровный жар без дыма, тихо булькало зелье. Цвет у него был глубокий, как ночное небо над пустыней, с мельчайшими серебряными искрами, вспыхивающими и гаснущими в толще. Это был «Сомнамбула теней» – не столько снотворное, сколько проводник в пограничные состояния сознания, где сны становились осязаемы. Тэхен следил за ним рассеянно, помешивая длинной мешалкой из кости василиска раз в несколько минут по сложной траектории, заученной до автоматизма.       В другой руке покоился бокал с огневиски. Янтарная жидкость обжигала горло приятным, согревающим жаром, расходящимся по жилам. Но даже крепкий напиток не мог прогнать навязчивую мысль.       Уотсон.       Она стояла перед ним, как живая, в своей синей мантии, с этим вздернутым подбородком и ледяными глазами, в которых плясали огоньки азарта. Он сидел в глубоком кресле из черной кожи, откинув голову, и мысленно перебирал каждое ее слово, каждый жест на заседании Визенгамота. «…разбираюсь в опасностях куда лучше тех, кто видит их лишь в списке ингредиентов…»       Его губы сами собой скривились в полуулыбке, полугримасе. Колкость была мастерской. Точечной. Она ударила не в его происхождение, не в богатство, а в самую суть его идентичности – в его талант, в то, что он всегда считал своим неоспоримым козырем. И принизила его, сведя до уровня умелого ремесленника. А себя возвысила до стратега, воина. Это было… блестяще. И чертовски раздражающе.       Он честно признался себе, в глубине души: на мгновение, всего на долю секунды, когда она завершала свою речь, он усомнился. Услышал железную логику, увидел, как даже некоторые старые консерваторы кивают в такт ее словам, и почувствовал холодок неуверенности. Не в своей правоте, а в том, что его изящные, аристократические методы давления сработают против этой грубой, маглорождённой силы. Хорошо, что вопрос отложили. Ему нужно было время. Время на новую стратегию.       Он уже давно отошел от примитивных догм своего детства. Мир не делился на чистую кровь и грязь. Он делился на сильных и слабых, на умных и глупых, на тех, кто умеет использовать возможности, и на тех, кто прозябает. Мия Уотсон, без сомнения, была из первых. И наблюдать за тем, как эта грязнокровка (мысленно он уже редко употреблял это слово, разве что в минуты крайнего раздражения) выстроила такую карьеру, было одновременно досадно и… захватывающе. Как наблюдать за редким, опасным зверем. И да, мысль о том, чтобы ее трахнуть, приходила. Не раз. Еще в школе, когда ее глаза сверкали гневом, а грудь высоко вздымалась в попытке сдержать ярость. Сейчас мысль стала сложнее. Это была бы не просто победа над зазнавшейся девчонкой. Это был бы акт обладания самой сутью этой силы, этого неукротимого духа. Политический союз?       Возможно.       Но и физическое доминирование над тем, кто бросает ему вызов на всех остальных фронтах, имело бы свой, особый, острый привкус.       Его размышления прервало резкое изменение в камине, встроенном в дальнюю стену лаборатории. Зеленое пламя, яркое и беззвучное, вырвалось из пустоты и сложилось в спираль. Через мгновение из него, слегка пошатываясь и отряхивая несуществующую пыль с плеча дорогого бархатного пиджака цвета бордо, вышел Пак Чимин.       – Ну и дыра у тебя, Тэхён! – его голос, звонкий и полный жизни, взорвал торжественную тишину подвала. – Я каждый раз, приходя, ожидаю увидеть тебя в ритуальных одеждах, приносящего жертву какому-нибудь забытому духу котла.       Чимин был хаосом, воплощенным в изысканной упаковке. Его густые кудри чёрного, как смоль цвета, которые он, казалось, и не пытался приручить, обрамляли живое, насмешливое лицо. Темно-карие глаза всегда блестели озорством, а на губах играла улыбка, будто он только что подшутил над самим Министром и остался безнаказанным. Он был такого же роста, как Тэхён, но двигался с развязной, кошачьей грацией светского льва, для которого весь мир – салон.       – Чимин, – Тэхён кивнул, не вставая, и жестом пригласил друга к столику с напитками, – Я думал, ты будешь развлекать какую-нибудь юную наследницу на балу у семьи Кэррол.       – Скука смертная, – Чимин махнул рукой, наливая себе огневиски без спроса. – Все те же лица, те же разговоры о деньгах, политике и чистоте крови. О, кстати, о чистоте крови и… горячих штучках. – Он уселся в кресло напротив Тэхёна, развалившись с видом полного довольства. – Мои шпионы (читай: болтливые тетушки из Визенгамота) сообщают, что наша милая заместительница Министра надрала тебе сегодня задницу в риторике. Ну, почти.       Тэхён лишь поднял бокал в ироничном тосте.       – Она была убедительна. Нельзя отнять. Гриффиндорское упрямство, помноженное на маглорождённое трудолюбие и острый ум. Взрывная смесь.       – Маглорождённое, чистокровное… Брось, Тэ, – Чимин отхлебнул, поморщился от крепости и продолжил. – Мы же с тобой взрослые дядьки. Какая разница, откуда у нее магия, из древнего рода или из… что там у ее родителей? Стоматологического кабинета? Главное, что она есть. И она, если честно, чертовски горячая штучка. Особенно когда злится. Я помню, в школе, когда ты дразнил ее про зубы, она выглядела так, будто хотела испепелить тебя взглядом. Очень сексуально. Ты бы с ней не трахнулся?       Тэхён сохранял маску безразличия, но уголок его рта дрогнул.       – Ты сводишь сложную политическую игру к примитивному животному влечению, Чимин.       – Ага, а ты делаешь вид, что это не так, – немедленно парировал друг. – Я тебя знаю как облупленного. Ты всегда хотел того, кто бросает тебе вызов. А эта Уотсон – ходячий, кудрявый, голубоглазый вызов. Так что мой вердикт как профессионального свахи и ценителя прекрасного: ты должен на ней жениться. Представь: ее мозги и твое состояние, ее амбиции и твои связи. Идеальная пара. А в спальне у вас будут такие страстные ссоры, что магия будет искрить. Я бы смотрел это как пьесу.       Несмотря на себя, Тэхён рассмеялся. Сухой, короткий смех.       – Ты неисправимый романтик и циник в одном флаконе. Брак – это последнее, о чем я думаю в контексте Мии Уотсон. Но… использовать ее потенциал, подчинить его нашим целям… это имеет смысл.       Чимин отставил бокал, и его выражение лица, столь часто легкомысленное, начало меняться. Озорной блеск в глазах не исчез, но под ним проступила сталь.       – Говори прямо. Что случилось на заседании? Что она сказала такого, что заставило тебя сидеть здесь в одиночестве и пить огневиски вместо того, чтобы праздновать победу с отцом?       Тэхён вздохнул. С Чимином можно было не играть в слова. Он был единственным, кроме семьи, кого Тэхён считал по-настоящему своим.       – Она отражала мою атаку на ее компетентность так, что это прозвучало как личное оскорбление. И она была права в сути. У нее есть полевая практика с темными артефактами, которой у меня нет. У меня есть ресурсы и доступ, которых нет у нее. Отец хочет поставить ее на место. Я… вижу возможность ее поставить на службу. Но она не из тех, кого можно купить или запугать. С ней нужно договориться. Или переиграть.       – Или и то, и другое, – заключил Чимин. Он встал и подошел к котлу, заглянув в мерцающую глубину. – Знаешь, я помню, как ты в первый раз принес домой идеально сваренное Зелье Живой Смерти на четвертом курсе. Ты был так сосредоточен, так одержим деталями. Ты и сейчас такой же. Но эта Уотсон… она не зелье, которое можно сварить по рецепту. Она стихия. Стихию либо направляют в нужное русло, либо она сметает все на своем пути.       Он обернулся, и теперь в его зеленых глазах не было и тени шутки.       – Семья – это все, Тэ. Твоя семья – моя семья. Если она угрожает вашему положению, вашему делу… мы найдем способ ее нейтрализовать. Самый изящный способ – это, конечно, затащить ее в постель и на свою сторону. Но если не выйдет… – Он пожал плечами, но в этом жесте не было легкости. – Мы найдем другой. Ты не один.       Тэхён смотрел на своего друга, и тяжесть дня немного отступила. Чимин был его якорем в мире, где все строилось на расчете. В нем была иррациональная, глупая, собачья преданность, которую нельзя было купить ни за какое золото Гринготтса.       – Спасибо, – сказал Тэхён просто. И это значило очень много.       – Не за что, – Чимин снова улыбнулся, и маска беззаботного повесы вернулась на место. – Так что, планируешь пригласить ее на свидание? Может, на ужин? Я могу организовать «случайную» встречу в лучшем ресторане Косой-Аллеи. Свечи, вино, ты будешь говорить о политике, а я где-нибудь за пальмой буду показывать тебе знаки, как целоваться.       Тэхён покачал головой, но мысль уже засела. Не ужин. Что-то более… показательное. Что-то, что продемонстрировало бы и его силу, и его намерения. Не романтику, а пари.       – Ужин нет. Но встреча… состоится. На моей территории. На нейтральной. Нужно подумать.       – Отлично! – Чимин потирал руки. – А пока давай выпьем за нашу хитрющую заместительницу Министра. И за твою будущую, будем надеяться, победу. Во всем. Они выпили. В лаборатории, где варилось зелье снов, два друга строили планы наяву. После второго бокала Чимин, сославшись на свидание с очаровательной французской волшебницей, сделал движение к камину, но замер, и его обычно беззаботное лицо омрачилось редкой, неподдельной серьезностью.       – Слушай, Тэ, есть еще одна тема. Не по делу, а… по душам, – он отставил бокал и посмотрел на друга прямым, открытым взглядом. – Мона.       Тэхён, поправлявший пламя под котлом, слегка замер. Его спина, прямая и неприступная, оставалась повернутой к Чимину.       – Что с ней? – прозвучал ровный, ничем не окрашенный голос.       – Она обижена, Тэхён. По-настоящему. И мне от этого… тяжело, – Чимин прошелся рукой по своим кудрям. – Ты знаешь, она для меня как сестра. Всегда была. И я помню, какими вы были неразлучными. Она твой первый и последний звонок в полночь, когда у тебя проблемы с этими чертовыми руническими шифрами. А ты для нее… ну, ты и сам знаешь, кем ты был.       – Наши пути разошлись, – отрезал Тэхён, наконец оборачиваясь. В его карамельных глазах читалась холодная отстраненность, но Чимин, знавший его лучше всех, уловил под них легкое напряжение. – У нее своя жизнь. Она замужем. У нее ребенок.       – Именно! – воскликнул Чимин, но без злости, с каким-то болезненным пониманием. – У нее есть все. И она счастлива с этим своим гриффиндорским медведем, черт бы его побрал, он, кстати, неплохой парень, если забыть, что он фанатично предан Уотсон. Но эта обида на тебя… она как заноза. Она сидит там, где не видно. И она болит. Я это вижу, когда твое имя случайно всплывает в разговоре. Она не злится, она… грустит. Как по умершему другу. А ты-то не умер. Ты вот, вернулся, блистаешь, всех строишь, а ей даже «привет» не сказал и не написал.       Тэхён молчал, уставившись куда-то в пространство над головой Чимина, будто разглядывая невидимые формулы в воздухе.       – Что ты хочешь, чтобы я сделал? – наконец спросил он, и в его голосе прозвучала не раздраженная надменность, а усталая обреченность. – Появился на пороге ее семейного гнезда с букетом и извинениями? Она выбрала свою сторону. Она на стороне… моих оппонентов.       – Мерлин, Тэхён, – Чимин с грустью покачал головой. – Это не война на уничтожение. И она не «на стороне». Она замужем за человеком, который работает с Уотсон. Это не значит, что ты должен с ней воевать. Это значит, что у вас общая история длиной в полжизни. И ты просто… вычеркнул ее. Без объяснений. Как будто эти семь лет дружбы были ничем. Ты хоть понимаешь, как это ее ранило?       В лаборатории повисла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием углей. Вопрос Чимина висел в воздухе, неудобный и человечный, в этом царстве магии и расчета.       – Я не писал, потому что… не знал, что сказать, – тихо, почти невнятно произнес Тэхён, и это было самым честным признанием за весь вечер. – Все изменилось. Я изменился. Она изменилась. Казалось, что любые слова будут фальшью. Или слабостью.       – Иногда «привет, я жив» – это не слабость, а просто приличие, – мягко сказал Чимин, – Я не заставляю тебя бежать к ней завтра. Я просто… хочу, чтобы ты знал. И чтобы ты, может быть, когда-нибудь, если представится шанс… просто кивнул ей. Или послал сову не с деловым предложением, а со старым, глупым воспоминанием. Про тот случай с летучим порохом в библиотеке. Или про то, как мы втроем пытались подглядеть ответы на выпускные тесты у прорицательницы Сивиллы. Ради тех ребят, которыми мы были. Ради нее. И ради меня. Потому что мне больно видеть двух самых важных людей в моей жизни, которые делают вид, что друг друга не существует.       Он встал и потянулся, снова надевая маску легкомысленного, но глаза его были печальны.       – Подумай об этом, ладно? А теперь мне правда пора, моя француженка не любит ждать.       Чимин растворился в зеленом пламени, оставив Тэхёна наедине с гулом тишины и внезапно острой мыслью. Он подошел к остывающему котлу, где «Сомнамбула» застыла идеально черным, без единой искры, диском. Он погасил последние угли и, медленно поднимаясь из подземелья, на самом деле тонул в прошлом.       Он думал не о политике, не о зельях, не о Мии Уотсон. Он думал о смеющейся брюнетке с острым языком, которая когда-то знала все его тайны. И о простом, мучительном вопросе, который теперь пульсировал в висках: а что, если попробовать сказать это «привет»? Не для тактики. Не для связей. А просто потому, что некоторые вещи не должны умирать от молчания?       — К черту всё, — выплюнул Тэхён и направился в свой кабинет.       Мысли о Мие, о Монике, о долге, о бесконечной игре в кошки-мышки с целым миром гудели в голове назойливым роем. Он чувствовал, как стены его безупречного особняка, его лаборатории, его наследия начинают давить на виски. Нужно было вырваться. Сейчас. Он не пошел в свои личные покои. Вместо этого свернул в малую гостиную — уютную комнату с низкими потолками, темными дубовыми панелями и постоянно горящим камином из черного мрамора. Летучий порох он взял небрежно, щепоткой, даже не глядя на этикетку, и, четко выговорив «Блэк Свон», шагнул в зеленое пламя.       Элитный бар «Блэк Свон» располагался в одном из переулков, магически скрытых от глаз магловского Лондона. Это было место для своих — для тех, у кого либо слишком много денег, либо слишком много секретов, а чаще всего и того, и другого. Интерьер был выдержан в стиле ар-деко: бархатные диваны цвета баклажана, низкие столики из черного стекла, свет, льющийся из призрачных бра в виде лебедей, и длинная, сияющая медью и хрусталем стойка бара.       Воздух был плотным от запаха дорогого табака, кожи, духов и магии — сладковатого дыма заклинательных смесей, который витал в специально отведенной зоне. Тихий, меланхоличный джаз лился откуда-то сверху, перекрывая сдержанный гул бесед.       Тэхён занял место в конце стойки, в тени, откуда мог видеть весь зал. Он заказал виски, односолодовый, выдержанный в бочках из-под шерри, и отхлебнул, ощущая, как золотистая жидкость прожигает дорогу вниз, пытаясь выжечь внутреннюю неуверенность. Он сбросил пиджак, оставшись в темной шелковой рубашке с расстегнутыми двумя верхними пуговицами. Его осанка, его холодная, отстраненная красота, словно высеченная из мрамора усталость — все это притягивало взгляды.              Один из таких взглядов принадлежал девушке. Она сидела неподалеку с подругой. Темноволосая, в платье-футляре изумрудного цвета, которое идеально облегало стройную фигуру. Ее глаза, большие и темные, смотрели на него без тени стеснения, с интересом хищницы, оценивающей достойную добычу. Через некоторое время ее подруга ушла, а она, словно нехотя, перебралась на соседний барный стул.       — У вас вид человека, который либо только что покорил мир, либо только что его потерял, — сказала она. Голос у нее был низкий, с легкой хрипотцой.       Тэхён медленно повернул голову, встретив ее взгляд. Игра была знакома до тошноты.       — А какая разница? — спросил он, и его бархатный голос прозвучал чуть более глухо от виски. — В обоих случаях нужен крепкий напиток.       — В обоих случаях также помогает хороший танец, — парировала она, легонько проводя пальцем по краю своего бокала с мартини.       Он не стал отнекиваться. Протянул руку. Она приняла ее без колебаний.       На маленькой, затемненной танцплощадке они двигались под медленный, чувственный ритм. Она прижималась к нему близко, ее духи — что-то тяжелое, с нотками черной смородины — смешивались с его собственным запахом, чистым и холодным, как зимний лес. Ее тело было податливым, готовым к игре. Тэхён вел танец автоматически, его мысли были далеко. Он искал в этом контакте не соблазн, а забвение. Шум, тепло другого тела, чтобы заглушить внутренний голос, твердивший о письмах, которые он не написал, и интригах, которые он не мог проигнорировать.       — Ты загадочный, — прошептала она ему на ухо, запустив пальцы в его безупречно уложенные блондинистые волосы.       — Нет, — честно ответил он, наклоняясь так, что его губы почти коснулись ее шеи. — Я просто пустой.       Это была не игра, а правда, которую он высказал впервые за долгое время. Но она приняла это за пикантную браваду и рассмеялась.       Позже, уже на рассвете, в ее просторной, но безликой квартире с панорамным видом на засыпающий город, он нашел это забвение. Это была бурная, почти яростная близость, больше похожая на схватку. Звучали короткие, отрывистые фразы, больше похожие на команды. Он был сосредоточен, но не присутствовал. Его мысли то улетали в сторону лаборатории с остывшим зельем, то к выражению лица Моники, которое он пытался представить, то к ледяным глазам Мии Уотсон. Он пытался загнать эти призраки в самый темный угол сознания, и для этого требовалось больше усилий, больше интенсивности. Когда все закончилось, в комнате повисла тяжелая, липкая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием. Тэхён лежал на спине, глядя в потолок, ощущая не удовлетворение, а лишь более глубокую, щемящую пустоту. Он не засыпал. Сон был бы капитуляцией, признанием, что здесь можно остаться.       Едва первые слабые лучи рассвета начали окрашивать небо в серо-синие тона, он беззвучно поднялся с кровати. Одевался быстро, не глядя на спящую фигуру, закутанную в шелковые простыни.       Звяканье пряжки ремня разбудило ее. Она приподнялась на локте, сонная, с растрепанными волосами.       — Ты куда? Еще же ночь… — в ее голосе было недоумение, переходящее в обиду.       — У меня дела, — его голос прозвучал плоским, безжизненным, пока он застегивал манжеты.       — Какие дела могут быть в пять утра? — теперь в ее тоне зазвенела нотка истерики. Она встала, накинув на себя простыню. — Это как-то по-свински, знаешь ли. Уйти, как вор. Мы же…       — Мы ничего, — холодно перебил он, наконец взглянув на нее. В его карамельно-шоколадных глазах не было ни капли тепла или сожаления, только ледяная, отполированная до блеска усталость. — Это была приятная ночь. На этом все.       — Ты сволочь! — вырвалось у нее, и слезы гнева блеснули на ее ресницах. — Просто сволочь.       Тэхён поправил складки на рубашке, его движения были точны и безэмоциональны. Он подошел к камину в ее гостиной — в таких квартирах они всегда были подключены к сети — и взял щепотку пороха со столика.       — Да, — согласился он, глядя на зеленое пламя, которое начал разжигать. — Я сволочь. И я сам это знаю. Это даже не делает мне чести.       И, не оглядываясь на ее ошеломленное, покрасневшее от ярости и унижения лицо, он шагнул в огонь, оставив за собой лишь завиток пепла и горький привкус саморазрушения, который был еще противнее, чем похмелье.       Он вернулся в тишину своего особняка. Рассвет здесь был лишь сменой оттенков серого за высокими окнами. Пустота внутри не исчезла. Она лишь стала тише, привычнее. Он прошел мимо двери в малую гостиную, мимо лестницы в лабораторию, и направился в свой кабинет. Были письма, которые нужно было прочесть, дела, которые нужно было решить. Мир не ждал. А он, Ким Тэхён, должен был в нем побеждать. Даже если единственная победа, которую он одержал сегодня, — это побег от самого себя, оказавшийся таким же бесплодным, как зола в холодном камине.