Часть 4

      Августовское утро в Лондоне было ярким и наглым. Солнечные лучи, не спрашивая разрешения, врывались в высокие окна кабинета Тэхёна, выхватывая из полумрака позолоту на корешках книг и холодный блеск письменного стола из черного дерева. Он сидел за ним, безупречно одетый с самого утра в светлый летний костюм из тончайшей шерсти, но чувствовал себя так, будто на нем все еще лежала сажа вчерашнего камина и липкий пот бессмысленной ночи.       Он не ложился. После возвращения из той безликой квартиры холодный душ и крепчайший кофе вернули тело в рабочее состояние, но душа оставалась выжженной пустыней. Он погрузился в бумаги: отчеты от управляющих поместьями в Шотландии, уведомления о магических налогах от Гринготтса, запросы на пожертвования от благотворительных фондов, которые семья Кимов традиционно спонсировала. Монотонная работа успокаивала, как бубнеж заклинания. Она не требовала чувств, только расчета.       Его прервал мягкий, но твердый стук в дверь. Не дожидаясь ответа, в кабинет вошел его отец, Ким Чанмин. В свои шестьдесят с небольшим он сохранял осанку императорской гвардии, а его лицо, с более резкими, чем у сына, чертами и седыми висками, было живой картой многолетнего политического противостояния. Его темные глаза, лишенные карамельных вкраплений сына, оценивали Тэхёна с одного взгляда.       — Ты выглядишь так, будто провел ночь, изучая влияние лунных фаз на поведение гиппогрифов, а не отдыхал, — произнес Чанмин, опускаясь в кожаное кресло напротив. Его английский был безупречен, но с едва уловимым, гортанным акцентом, который он никогда не пытался скрыть.       — Были дела, — отозвался Тэхён, откладывая перо. — Контракты с магическими заповедниками в Кении требуют пересмотра после последнего инцидента с браконьерами.       — Кения подождет, — отмахнулся отец. — Есть дело ближе. Совет Визенгамота колеблется. Наше предложение о перераспределении бюджетных потоков в пользу более традиционных и безопасных отраслей магии, похоже, не убедило всех. Оказалось, что доводы твоей старой знакомой насчет «полевого опыта» и «новых угроз» нашли отклик у некоторых… прагматиков.       Тэхён почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с утренней прохладой.       — Уотсон.       — Именно. Мисс Мия Уотсон, — отец выговорил имя с холодной вежливостью, но в его глазах мелькнуло что-то вроде досадливого уважения. — Она подготовила встречный меморандум. Очень подробный, с отсылками к инцидентам, о которых надеялись, что останутся в архивах Отдела Тайн. Она не просто защищает свой бюджет. Она атакует саму идею о том, что контроль над опасным знанием должен оставаться в руках «проверенных» семей. Она называет это кумовством и угрозой национальной безопасности.       — Что ты предлагаешь? — спросил Тэхён, его голос был ровен.       — Я предлагаю перестать играть в благородную оппозицию, — резко сказал Чанмин. — Ее нужно дискредитировать. Найти слабое место. Ее магловское происхождение уже не работает — она стала своей для слишком многих. Ее личная жизнь скучна. Ее друзья… — он сделал паузу. — Ее ближайшее окружение. Муж ее подруги, Энтони Миллер, твой старый знакомый. Его связи, его прошлые расследования… Или сама подруга. Моника Айвори. Точнее, Миллер. Ее журнал любит сенсации. Может, она сама станет сенсацией?       Тэхён замер. Имя, брошенное отцом как пешка на шахматной доске, отозвалось в нем глухим ударом. Он вспомнил слова Чимина. «Мне больно видеть двух самых важных людей в моей жизни, которые делают вид, что друг друга не существует».       — С Моникой… это небезопасно, — сказал Тэхён тщательно подбирая слова. — У нас общее прошлое. Любая агрессия в ее сторону может быть воспринята как месть и ударит по нашей репутации сильнее, чем по ее.       Чанмин пристально посмотрел на сына.       — Прошлое должно служить будущему, Тэхён, а не сковывать его. Подумай. И будь готов к следующему раунду. Нам нужно что-то весомое. Не просто слова. Артефакт, свидетельство… что-то, что поставит под сомнение компетентность или лояльность всей команды Уотсон. Ищи. Твои контакты, твои… нестандартные источники. Отец удалился так же бесшумно, как и появился, оставив в воздухе тяжелый шлейф приказа, замаскированного под совет.       Тэхён откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Давление было со всех сторон: политическое, семейное, внутреннее. Ему нужен был глоток воздуха. Или иллюзия действия. Решение пришло само — Гринготтс. Нужно было лично проверить состояние некоторых активов и забрать кое-что из фамильного хранилища для предстоящих переговоров с китайскими партнерами.       Путь до банка гоблинов был коротким. Белый мрамор и бронза главного зала Гринготтса сияли холодным блеском. Воздух звенел от звяканья золота, шепота заклинаний и скрипа перьев. Тэхён, погруженный в свои мысли, направлялся к выходу после завершения дел, как вдруг увидел ее.       Моника. Она стояла у одного из высоких столов, заполняя какую-то форму. На ней было легкое летнее платье цвета шампанского и строгий жакет, волосы, острые как лезвие, были убраны безупречно гладко. Она выглядела как сама деловая хватка и элегантность, живое воплощение успеха, который не нуждался в его одобрении или извинениях.       Он видел, как она вздрагивает, закончив писать, и поворачивается, чтобы уйти. Их взгляды встретились случайно, через толпу. На ее лице промелькнула целая гамма эмоций: удивление, холод, горькая усмешка, и что-то еще — быстро погасшая искра старой, давно похороненной теплоты. Она кивнула ему едва заметно, чисто формально, и сделала шаг к выходу, явно не собираясь вступать в контакт.       И тут Тэхён, движимый импульсом, который он сам не мог объяснить, перегородил ей путь. Не грубо, но решительно. — Моника, — сказал он, и его голос прозвучал немного хрипло от непривычки.       Она остановилась, подняв бровь в немом вопросе. Ее голубые глаза, такие же ледяные, как у Мии, но отточенные годами светских баталий, изучали его без тени дружелюбия.       — Ким. Какая неожиданная… помеха, — произнесла она, и каждый слог был отточен как кинжал.       Он игнорировал укол.       — Ты… как дела?       — Блестяще. Как видишь. Делаю деньги, ращу дочь, читаю скучные документы своего мужа. А ты? Все еще варишь зелья, чтобы мир стал послушнее?       Ее язвительность была ожидаема, но от этого не менее болезненна. Он видел, как она собирается отвернуться, закончить этот неловкий мимолетный контакт. И слова вырвались у него сами, прежде чем он успел их обдумать, продиктованные не расчетом, а внезапным, острым желанием вырваться из этой дурацкой схемы «обиженная — виноватый».       — Может… кофе выпьем?       Моника замерла, её пальцы с безупречным маникюром сжали тонкий ремешок сумочки. В её глазах бушевала внутренняя буря: любопытство, обида, гордость и что-то неуловимо знакомое. После секундной паузы, которая показалась вечностью, она резко кивнула.       — Ладно. Десять минут. Но только потому, что мне смертельно любопытно услышать, какое оправдание ты придумал за эти годы.       Они свернули в «Уголок Кентавра», крошечное, полутемное кафе в глубине Косого переулка, известное своим крепчайшим кофе и тем, что здесь никто никому не мешал. Тэхён выбрал столик в самом дальнем углу, за тяжелой дубовой колонной, откуда был виден весь зал, но их самих почти не было видно. Мягкое сиденье вальяжно приняло его, в то время как Моника села напротив, прямая и неудобная, как будто на экзамене у строгого профессора.       Заказ — два эспрессо — повис в неловком молчании. Тэхён смотрел не на неё, а на темную жидкость в крошечной чашке.       — В Корее было… иначе, — начал он, нарушая тишину. Голос был низким, лишенным привычной бархатной уверенности. — Не Англия с её замшелыми традициями и правилами, которые все ненавидят, но боятся менять. Там магия вплетена во всё: в архитектуру, в бизнес, в повседневность. Я изучал не просто зелья. Я изучал алхимию в её изначальном, восточном смысле. Превращение не только веществ, но и намерений. Как вложить магию в контракт, чтобы он был нерушим. Как создать аромат, вызывающий не сон, а конкретное воспоминание.       — Звучит захватывающе, — парировала Моника, и её голос был сладок, как яд. — Пока я здесь разбирала светские скандалы для колонки в журнале, ты преображал воспоминания. Как романтично. И, должно быть, очень помогло, когда нужно было написать пару строк старым друзьям. О, нет, погоди. Не помогло.       — Я не писал, потому что не знал, что сказать! — вырвалось у него резче, чем он планировал. Он встретил её взгляд, и его карамельные глаза горели. — «Привет, я в чужой стране, и давление всего нашего проклятого рода теперь только на мне, и я пытаюсь не сломаться»? Или «Привет, я скучаю»? Что из этого, по-твоему, было бы уместно?       — Любое! Любое, Тэхён! — она шипела, наклоняясь через столик. — «Привет, я жив» уже было бы достаточно! Вместо этого — тишина. А потом я читаю в газетах: «Наследник Кимов возвращается в Лондон». Как будто я для тебя просто ещё один читатель Ежедневного пророка!       — А ты? — его голос понизился до опасного шепота. — Ты вышла замуж. За Энтони Миллера. За того самого зануду-гриффиндорца, который вечно ходил с Уотсон, как тень. У тебя, я смотрю, не заняло много времени, чтобы заменить старых друзей новыми, более… удобными.       Это было попадание в яблочко. Лицо Моники побелело от ярости, а глаза сверкнули таким холодным огнём, что, казалось, воздух вокруг них зашипел.       — Не смей, — прошепелявила она. — Не смей говорить о нём. Ты не имеешь права. Ты сбежал! А он был здесь. Он видел меня каждый день. Он не считал мои чувства или моё время чем-то само собой разумеющимся!       — Он был подкаблучником Уотсон тогда, и он её подкаблучник сейчас! — рявкнул Тэхён, уже не сдерживаясь. — И ты стала частью этой… этой команды! Моя бывшая лучшая подруга и опора теперь пьёт вино с главной помехой в моей жизни!       — АХ ТАК?! — Моника вскочила, её стул с грохотом упал на пол. Несколько посетителей обернулись. Она вся дрожала. — Твоя жизнь? Всё всегда только о твоей жизни, о твоём наследии, о твоём чёртовом эго! А что о моих чувствах? Я СКУЧАЛА ПО ТЕБЕ, ИДИОТ!       Последние слова она выкрикнула так громко, что в кафе наступила полная тишина. Тэхён увидел, как на неё смотрят, как на её щеках выступают пятна гнева и унижения. Без единого слова, резким движением палочки, которую он мгновенно извлёк из нарукавного кармана, он набросил на их угол мощный, но невидимый звуконепроницаемый купол. Шум кафе — звон посуды, голоса — мгновенно исчезли, заглушённый гулом магии. Он загнал в вакуумную ловушку, где было слышно только их прерывистое дыхание.       — Не смей убегать. Не смей, — пробормотал он, тоже вставая.       Но она уже не убегала. Она набросилась на него. Не магией, а кулаками. Била его по груди, по плечам, отчаянно, беспомощно, сдавленно рыча сквозь зубы.       — Ненавижу тебя! Ненавижу за то, что ты просто исчез! Ненавижу, что мне было больно! Ненавижу, что ты сейчас здесь, и всё снова болит!       Он не отступал, не защищался. Просто стоял, принимая эти слабые, отчаянные удары, чувствуя, как каменная скорлупа внутри него даёт трещину. И вот удары стали слабее. Рыдания взяли верх над гневом. Её руки опустились, её тело согнулось в тихом, надрывном плаче. Она уткнулась лбом в его грудь, её идеальные волосы растрепались.       — Я так по тебе скучала, сволочь, — выдохнула она в ткань его пиджака, голос сломанный и мокрый от слёз. — Каждый день. И ненавидела себя за это.       Тэхён замер на мгновение, а затем его руки медленно, нерешительно обняли её. Одну — вокруг плеч, другую — прижал к её голове. Это было неловко, непривычно, но это было.       — Я тоже, — прошептал он ей в волосы, и эти два слова были самым трудным признанием в его жизни. — Скучал. И был идиотом. Самый большой идиот в мире.       Они стояли так в их тихом, магическом коконе, пока её рыдания не стихли, превратившись в прерывистые всхлипы. Мир за куполом продолжал жить своей жизнью, не ведая о маленьком землетрясении, произошедшем в самом тёмном углу кафе. И когда она наконец отстранилась, вытирая глаза тыльной стороной ладони, оставляя размазанную тушь, между ними повисло новое молчание. Уже не враждебное. А хрупкое, ранимое и бесконечно уставшее.