Часть 7

      Суббота выдалась той редкой для Лондона, когда солнце не просто светило, а лилось золотом с безоблачного неба, превращая Темзу в сверкающую дорогу. Яхта Пак Чимина, белоснежная, стремительная и кричаще роскошная, плавно рассекала воду где-то между Тауэром и Гринвичем. На палубе, на мягких белых подушках, царило пока еще осторожное, зыбкое перемирие.       Чимин, в яркой голубой рубашке нараспашку, исполнял роль смотрителя маяка — разливал в хрустальные бокалы охлаждённое игристое зелье «Смех фей», чьи пузырьки щекотали нос и обещали лёгкость.       Моника, в простых белых льняных брюках и шёлковом топе, сидела, обхватив колени, и смотрела на удаляющийся берег. Тэхен, в тёмных шортах и простой серой рубашке с закатанными рукавами, казался сосредоточенным на своей сигаре, но его взгляд периодически скользил по профилю Моники.       Тишину нарушила она сама, не отрывая взгляда от воды.       — Знаешь, первые полгода после того, как ты уехал, я злилась, — начала Моника тихо, и оба мужчины замерли. — Потом злость прошла. Осталась… пустота. И странное чувство, будто я должна доказать что-то тебе, которого нет. Поступила на факультет журналистики магических СМИ. Работала сутками. Потом был Энтони. Он был… твоей полной противоположностью. Настоящим, надёжным, здесь. И он смотрел на меня так, будто я — чудо, а не старый друг, который вдруг стал неудобен. С ним было легко. С ним и сейчас легко.       Она наконец повернула голову, её голубые глаза без темных очков были ясными и чуть уставшими.       — А потом я прочла в газете, что ты вернулся. И поняла, что та пустота… она просто ждала. Не чтобы её заполнили. А чтобы наконец закрыли дверь. Или открыли её полностью. Спасибо, что позвал на кофе.       Тэхён слушал, не перебивая, его лицо было непроницаемым маской, но пальцы, сжимавшие бокал, побелели.       — Я не знал, — сказал он наконец, и слова прозвучали грубовато, потому что были лишены привычной полировки. — Я думал… что ты сделала выбор. И что мое присутствие будет лишним. Или слабостью.       — Ты всегда был мастером оправдывать свои поступки высокими мотивами, — заметил Чимин, но без ехидства. Он налил всем по новой порции. — Это, кстати, напомнило мне одну историю. Помните, как мы в пятом классе пытались оправдаться перед моей мамой за то, что превратили её любимую египетскую вазу в табуретку-гоблина? Тэхён тогда заявил, что мы «проводили эксперимент по повышению утилитарности артефактов в быту».       Неожиданная параллель заставила уголок рта Моники дрогнуть. Лёд был сломан, но не тем, что кто-то его бил, а тем, что солнце и вино понемногу его растопили.       — О боже, тот гоблин-табурет, — она качнула головой, и в голосе прорвался смех. — Он всё время норовил укусить любого, кто садился.       — Идеальная защита от незваных гостей, — парировал Тэхён, и в его карамельных глазах мелькнула искорка. — Мама Чимина оценила это только после того, как табурет цапнул за лодыжку её надоедливого кузена.       — За что мы и отбывали наказание, чистя тем же злополучным табуретом все портреты в нашем особняке, — с комическим стоном добавил Чимин. — Он оставлял мерзкие слюнявые следы.       От одной истории потянулась другая, как бусы на нитку.       — А помнишь нашу попытку создать собственную карту Мародёров? — вдруг сказал Тэхён, обращаясь скорее к Монике.       — Как забыть. Ты настаивал, что нужно использовать не обычные чернила, а эссенцию памяти, — откликнулась она. — Чтобы карта помнила все изменения. И мы неделю собирали росу с окон больничного крыла, потому что ты прочёл, что там самая сильная концентрация тоски по дому.       — А в итоге, — захохотал Чимин, — когда мы всё это смешали, карта вместо плана замка начала показывать грустные лица первокурсников, скучающих по мамам! Снейп, когда нас поймал, назвал это «трогательным, но идиотским сентиментализмом».       Они смеялись уже вместе, свободно, и годы разлуки таяли, как лёд в их бокалах. Вспоминали, как подменяли зелья в классе Снейпа на тыквенный сок, как пытались приручить фестралов, приняв их за странных лошадей, как Моника писала за Тэхёна сочинения по истории магии, а он взамен варил для неё зелья для идеальных волос перед балами.       Солнце клонилось к западу, окрашивая небо в персиковые тона. Воспоминания текли сами собой, подогретые вином и тем странным облегчением, что приходит после долгой недосказанности.       — А выпускной, — вдруг сказал Тэхён, и его голос стал тише. — Ты тогда сказала, что боишься, что мы все разбежимся и станем чужими.       Моника встретила его взгляд. Пауза была тёплой и полной понимания.       — Кажется, я была права. Но, возможно, я ошиблась насчёт навсегда.       Чимин, наблюдавший за ними с тихой, счастливой улыбкой, поднял бокал.       — За ошибки, которые можно исправить. И за старых друзей, которые, как выясняется, не так уж и сильно изменились внутри.       Они чокнулись. В этот момент Чимин достал свою плёночную камеру. Снимок получился живым: Моника, прижавшаяся плечом к Тэхёну, Чимин, обнимающий их обоих за плечи, и на всех трёх лицах — не наигранные улыбки, а выражение того самого, давно забытого чувства: простой, безусловной дружбы.       Именно тогда с тихим шелестом крыльев на палубу приземлилась небольшая, сова цвета пыли — личный почтальон Чимина. Она держала в клюве свежий, ещё пахнущий типографской краской, выпуск журнала "Правда и мифы" — светской хроники, известной своей язвительностью.       — О, свежие сплетни! — весело воскликнул Чимин, развязывая свиток. — Давайте посмотрим, кого сегодня размазывают по страницам…       Он пробежал глазами по тексту, и его беззаботная улыбка медленно сползла с лица, сменившись выражением крайней неловкости. Он попытался незаметно свернуть пергамент.       — Что там? — лениво спросила Моника, потягивая вино.       — Да так… ерунда. Очередная глупость про инвестиции Кэрролов в троллиные заповедники, — поспешно сказал Чимин, но его голос выдавал фальшь.       Тэхён, с прищуром наблюдавший за другом, молча протянул руку. Его взгляд, всего минуту назад мягкий, снова стал пронзительным и требовательным. Чимин вздохнул и нехотя отдал газету.       Тэхён развернул её. Его глаза мгновенно нашли заголовок на третьей полосе, отмеченный знаком редактора: «Тайны семейных реликвий: вопросы, которые стоит задавать». Статья была выдержана в якобы нейтральном, вопросительном тоне, но каждое слово било точно в цель.       «...в свете недавних оживлённых дебатов в Визенгамоте о контроле над опасными артефактами и важности прозрачности, нашлись любопытные исторические документы. Например, таможенная декларация 1873 года на корабль "Морской Феникс", принадлежавший одной очень старой семье, недавно вернувшейся в большую политику. Среди шёлка и фарфора значится "Реликварий предков". И рядом — приписка давно умершего клерка: "Отмечены слабые колебания запрещённого спектра"...»       Ким почувствовал, как кровь отливает от лица, а потом приливает к вискам горячей волной. Он читал дальше, и каждый абзац был ударом.       «Что за "запрещённые колебания" сопровождали семейные реликвии этой уважаемой династии при ввозе в страну? И все ли подобные предметы, ввезённые с Востока в те времена лёгких правил, учтены и обезврежены за прошедшие полтора века?.. Не пора ли нам всем задаться вопросом: что важнее — неприкосновенность частных коллекций или безопасность общества? Особенно когда речь идёт о семьях, чьи наследники сегодня так пекутся о "традиционном контроле" над магией...»       Это был её почерк. Не буквально, но стилистически. Этот якобы невинный, вопросительный тон, эти точные, подобранные как отмычка, детали. Это была Уотсон. Она не просто копалась в архивах. Она уже запускала ядовитые стрелы через самую грязную, но оттого самую читаемую газету в Британии. Она выносила сор из его семейной истории на публику, делая из полустёртой приписки какого-то клерка потенциальное обвинение в… в чём? В хранении запрещённых артефактов? В сокрытии опасных объектов?       — Тэхён, успокойся, это просто желтая пресса, они всегда что-то выдумывают… — начал Чимин, но Тэхён его перебил. Его голос был тихим, но таким натянутым, что казалось, он вот-вот лопнет.       — Это не выдумка. Это выдержка из реального документа. Который она нашла. — Он поднял на них взгляд, и в его карамельных глазах бушевала черная буря ярости и унижения. — Она не просто борется со мной. Она устраивает травлю. Публичную травлю моего рода. Бросает тень на память моих предков, используя как предлог какую-то пометку в таможенной книге! Колебания запрещённого спектра! Это могла быть аура старого защитного заклятья, что угодно!       — Но если это ничего не значит, то чего ты… — начала Моника, но он резко повернулся к ней, и она замолчала, увидев настоящую, первобытную ярость на его лице.       — Чего я боюсь? — прошипел он, и каждый сыл был подобен удару кинжала. — Я не боюсь правды. Я в бешенстве от этой… этой низости! Она не может победить в честном споре, поэтому идёт в грязь! И твой муж, — он ткнул пальцем в сторону Моники, — он там, в её отделе! Он, наверняка, искал эти документы! Вы оба… вы здесь, притворяетесь друзьями, в то время как она готовит удар ниже пояса по моей семье!       — Энтони выполняет свою работу! — вскрикнула Моника, вскакивая. Её тоже захлестнула волна возмущения. — И если там нет состава преступления, то статья — просто пшик! Ты что, никогда не использовал прессу в своих целях? Весь твой клан держит половину Пророка в кармане!       — Это другое! — рявкнул Тэхён, скомкав газету в один резком движении. Бумага вспыхнула в его руке синим пламенем и рассыпалась пеплом. — Мы действуем точечно, в рамках игры! А это… это поджог. Она хочет поджечь мою репутацию, чтобы на пепелище построить свою карьеру святой защитницы! И вы… — его взгляд, полный боли и предательства, скользнул по их лицам, — вы часть этого мира, который это позволяет.       Он отшатнулся от них, его фигура выражала только ярость и желание сжечь всё вокруг. Весь хрупкий мост, построенный за вечер, рухнул, погребённый под обломками газетной полосы.       — Тэхён, это чушь! Остановись! — крикнул Чимин, но было поздно.       Тэхён больше не смотрел на них. Он выхватил палочку. Ни слова прощания. Лишь взмах — и оглушительный хлопок, разорвавший тишину, заставил Монику вскрикнуть, а Чимина отшатнуться. Когда дымка рассеялась, на палубе остались лишь они двое, опрокинутые бокалы и горький запах спаленного воздуха и пепла. Моника стояла, дрожа, глядя на пустое место, где только что был её друг. — Он сходит с ума, — прошептала она, но в её голосе была не только обида. Был холодный ужас от того, на какую тёмную, бездонную яму она только что заглянула. В этот момент на перилах, где только что сидела первая сова, приземлилась вторая — большая, важная, с письмом от Ким Чанмина. Но читать его было уже некому. Шторм, который Мия Уотсон начала на страницах «Правды и мифов», только что пришёл в их маленький, хрупкий мир. И последствия уже были необратимы.