Часть 8

      Прошло три дня. Три долгих, мучительно тихих дня, в течение которых ни одна сова с восточным почерком не приземлилась на подоконник её кабинета. Молчание Чонгука было оглушительным. Оно говорило либо о невозможности помочь, либо о нежелании ввязываться — и оба варианта были плохи. Мия Уотсон не привыкла полагаться на надежды. Когда внешняя помощь запаздывала, она полагалась на себя. И на те рычаги, которые могла нажать сама.       Она сидела за своим столом, и её ледяные глаза изучали не доклады Отдела Тайн, а распечатанные копии архивных микрофильмов. Не из магических архивов Кореи, до которых у неё не было доступа, а из британских. Таможенные записи Порта за последние двести лет — огромный, пыльный массив данных, который её команда во главе с Энтони методично просеивала уже неделю. И они нашли-таки зыбкую, но цепкую зацепку.       Дело было не в самом предмете, а в нестыковке. В 1873 году корабль «Морской Феникс», принадлежавший предку Тэхёна — Ли Чанхо, зашёл в Порт для регламентного досмотра и уплаты пошлин. В декларации среди прочих товаров — шёлков, редких трав, фарфора — значился один предмет, обозначенный расплывчато: «Реликварий предков, деревянный, с металлической облицовкой. Культовый предмет. Ценность: символическая». Пошлина за него была уплачена условная. Но в примечаниях мелким, неразборчивым почерком какого-то давно умершего клерка было добавлено: «Отмечены слабые колебания запрещённого спектра. Карантинный осмотр не выявил угрозы. Разрешён к ввозу под личную ответственность импортёра. Основание: прошение лорда К. о признании предмета культурным достоянием семьи».       Колебания запрещённого спектра. Это могло означать что угодно — от остаточной ауры древней, но безобидной магии предков до слабого излучения чего-то по-настоящему тёмного, что удалось запечатать. Основа для обвинения? Никакая. Но основа для вопроса, для тени сомнения, для громкого заголовка? Более чем.       Именно этого она и хотела.       Не предъявить обвинение — для этого нужны железные доказательства и суд. Она хотела создать шум. Выманить противника из тени, заставить его оправдываться, нервничать, совершать ошибки. Общественное давление — страшная сила, особенно для тех, кто привык действовать в тишине кабинетов и охраняемых поместий.       Обращаться к Монике через Энтони она не стала. Это было бы неэтично по отношению к подруге и политически глупо — она видела, как Моника отнеслась к новости о конфликте. Нет, этот ход должен был быть чистым, без эмоций и личных связей. Чистая технология власти.       Она достала лист простого пергамента и написала короткое, деловое письмо.       «Дорогая Роуэн,       Надеюсь, у тебя всё хорошо и твой нюх на сенсации не притупился от летней спячки. У меня есть для тебя ингредиент для одной весьма пикантной истории. Проверенный, из глубоких архивов, но требующий твоего фирменного подхода — смеси дерзости и намёка.       Прилагаю выдержку из одного старого таможенного документа. Обрати внимание на выделенную строку и приписку. Контекст: известная, очень старая и очень влиятельная семья, недавно вернувшаяся в большую политику. Их наследник сейчас активно борется за чистоту традиций и прозрачность в Министерстве. Ирония, не правда ли?       Я не могу и не буду давать официальных комментариев. Но как частное лицо, озабоченное исторической правдой… почему бы не задать вопрос? Например: «Что за «запрещённые колебания» сопровождали семейные реликвии одной уважаемой династии при ввозе в страну? И все ли подобные предметы учтены и обезврежены за прошедшие полтора века?».       Подавай это как расследование о важности тщательного аудита старых частных коллекций. Имя прямо не называй, но намекни так, чтобы узнал каждый, кто должен. Особенно в свете недавних дебатов в Визенгамоте о контроле над опасными артефактами.       Это может стать бомбой. Обращайся с осторожностью. И, Роуэн… я не присылала тебе этот документ. Ты «настояла на его раскрытии в интересах общественной безопасности через свои независимые источники». Ты же гений подобных формулировок.       Удачи. Надеюсь, это взбодрит твои летние продажи. Искренне твоя, М.У.»       Она аккуратно прикрепила к письму копию архивной страницы с обведённой красной строкой. Не оригинал, конечно, а магическую копию, неотличимую от подлинника для глаза читателя «Правда и мифы».       Мия откинулась в кресле. В её душе не было ни угрызений совести, ни сомнений. Была холодная, почти математическая ясность. Ким Тэхён атаковал её на поле бюрократии и политических интриг, пытаясь урезать финансирование, опорочить её методы. Он играл на её поле, и он был хорош. Значит, нужно было сменить поле. Перенести борьбу в медийное пространство, где его титулы и богатство могли бы стать не защитой, а мишенью для зависти и подозрений. Где фраза запрещённые колебания в столетней декларации могла обернуться громким скандалом.       Он хотел войны на уничтожение её карьеры? Что ж, она начинала войну на уничтожение репутации его рода. И первый залп должен был прозвучать с самых грязных, но потому и самых громких страниц «Правда и мифы». Пусть он попробует объяснить читателям бульварной прессы, что такое культовый предмет предков и почему он колебался на запрещённых частотах.       Она позвала небольшую и невзрачную сову, идеальную для незаметных поручений.       — Лети к Роуэн Грин, в редакцию «Правда и мифы». Только ей в руки. Жди ответа, если будет.       Сова бесшумно исчезла в специальной шахте. Мия подошла к окну, глядя на иллюзорное голубое небо Министерства. Где-то там, в своём особняке или лаборатории, Ким Тэхён, возможно, всё ещё кипел от гнева после их стычки в Визенгамоте или после вечера с друзьями. Скоро у него появится новый, гораздо более публичный повод для ярости.       Уголки её губ приподнялись в холодной, безрадостной улыбке. Самолюбие? Да. Она шла на всё, чтобы победить. Потому что проигрыш в этой игре означал не просто потерю поста. Это означало торжество той самой системы замкнутости, кумовства и теневого контроля, которую она возненавидела ещё в Хогвартсе. Она сражалась не только за себя. Она сражалась за право таких, как она — умных, амбициозных, пробивающихся своим трудом — занимать место под этим самым солнцем. И если для этого нужно было запустить в бой жёлтую прессу и полунамёки из позапрошлого века… что ж. Она не моргнув глазом бросила бы в бой и нечто похуже.       Главное — результат. А результат должен был быть таким: Ким Тэхён, вынужденный оправдываться. Его семья, вынужденная нервничать. И Визенгамот, вынужденный задуматься: стоит ли доверять традиционному контролю семьи, в чьей истории даже таможенники отмечали нечто запрещённое.       Игра была в самом разгаре. И Мия Уотсон только что сделала особенно грязный и опасный ход.