Часть 9

      Резкий, болезненный рывок трансгрессии вышвырнул Тэхёна прямо в центр его кабинета. Он едва удержался на ногах, отброшенный собственной яростью и силой нелегального, но возможного для крови Кимов прыжка сквозь чары собственного поместья. Воздух вокруг него ещё дрожал от энергии перемещения, а в ушах стоял оглушительный гул — не от телепортации, а от бешенства.       Он начал метаться по комнате, как хищник в клетке. Перед глазами всё ещё стояли два образа: насмешливые заголовки газеты и лица Моники с Чимином — шокированные, испуганные… виноватые. Каждый нерв в его теле звенел от унижения. Уотсон не просто ударила снизу. Она плюнула на могилы его предков и сделала так, чтобы вся Британия увидела это плевок.       Слабые колебания запрещённого спектра. Эта фраза жгла его мозг. Он знал, что это был за реликварий. Просто коробка с прахом и личными вещами его пра-пра-деда, великого алхимика, умершего при странных обстоятельствах. Аура вокруг вещей могла быть странной ещё столетия. И этот идиот-клерк…       Но объяснять это публике? Оправдываться? Это было немыслимо. Это была капитуляция.       Его размышления, и без того хаотичные, были прерваны треском распахнувшейся двери его кабинета. В проёме стоял Ким Чанмин. Лицо отца, обычно являвшее собой образец ледяного самообладания, было искажено гневом. Его тёмные глаза пылали, а тонкие ноздри раздувались.       — ЧТО ЭТО?! — его голос, обычно такой сдержанный и глухой, прорвался громовым раскатом, от которого зазвенели хрустальные подвески люстры. В его руке был зажат тот самый выпуск, смятый в тугой комок. — Что это за пасквиль?! И как она СМЕЛА?!       Он швырнул газету к ногам Тэхёна.       — Я только что отбивался от звонков! От Визенгамота, от партнёров, от этой продажной сволочи из Пророка, которая хочет комментарий! «Правда ли, что в коллекции Кимов есть неучтённые опасные артефакты?» — передразнил он язвительным фальцетом. — Они уже окрестили это делом о запрещённых колебаниях! Смехотворно! И смертельно опасно!       Тэхён остановился, сжав кулаки. Гнев отца, обычно направленный вовне, теперь обрушился на него, и это было невыносимо.       — А что я должен был сделать? — выкрикнул он в ответ, теряя остатки самообладания. — Предвидеть, что эта шавка полезет в архивную пыль двухвековой давности?!       — ДА! — проревел Чанмин, делая шаг вперёд. — Ты должен был предвидеть ВСЁ! Ты наследник! А не мальчишка, который ноет о друзьях и обидах! Я предупреждал! Эта Уотсон — грязь, которая лезет в каждую щель! И ты вместо того, чтобы заткнуть эти щели, сидишь на яхте и ностальгируешь с женой своих врагов!       — Моника не враг! — рявкнул Тэхён, но даже ему это прозвучало слабо.       — ВСЕ, кто не с нами — враги! — отец ударил кулаком по столешнице, и массивное дерево глухо стукнуло. — Или инструменты! А ты превратил потенциальный инструмент в проблему! Теперь каждая твоя встреча с ней будет выглядеть как сговор или как слабость! Ты думаешь, она не побежит к своей подружке Уотсон и не расскажет, в каком ты состоянии? Ты выставил напоказ свою уязвимость!       Слова отца, как ледяная вода, окатили Тэхёна, частично смывая пену слепой ярости. Оставив лишь холодный, тошнотворный осадок. Он был прав. Его эмоциональный взрыв на яхте был ошибкой.       — Что делать? — спросил Тэхён уже тише, его голос охрип.       — Что делать? — Чанмин закусил губу, его взгляд стал острым, как бритва. — Они начали информационную войну. Хорошо. Мы ответим тем же. Но не оправданиями. Контратакой.       — На Уотсон? У неё нет такого прошлого.       — Не на неё. На её… методы. На её отдел. — В глазах Чанмина зажегся знакомый Тэхёну холодный огонь расчёта. — Этот «аудит», её рыскание в архивах… это можно представить не как заботу о безопасности, а как охоту на ведьм. Как попытку грязнокровной чиновницы, возомнившей себя святой, поставить на колени старые семьи. Раздуть из этого скандал. Найти «обиженных» ею чиновников, семьи, которых коснутся её проверки. Запустить в прессу, которую мы контролируем, истории о произволе Отдела Тайн. О том, как под предлогом поиска артефактов выгребают семейные реликвии, оскорбляют память предков.       Тэхён слушал, и его собственный ум, отточенный в политических играх, начал работать в унисон с отцовским, отбросив эмоции.       — Это… потребует времени. А статья выходит завтра.       — Статья — уже реальность. Наш ответ должен быть не на статью, а на её автора. Мы бьём не по тексту, а по репутации источника, — отец выдохнул, немного остывая. — У «Правды и мифов» есть долги. Большие. Их главный редактор любит играть в кости с гоблинами. Мы выкупим эти долги. И тогда эта газета запоёт по-другому. Следующий материал будет о «безосновательных намёках, порочащих честь древних родов, и о том, кто стоит за этой грязной кампанией». Мы назовём её имя. Открыто.       Идея была жестокой и эффективной. Перенести огонь с семьи Ким на саму Мию Уотсон, изобразить её мстительной карьеристкой, развязавшей террор. Тэхён чувствовал, как одобрение поднимается в нём вместе с новой, уже холодной яростью. Да. Именно так.       Но тут его взгляд упал на смятый на полу номер газеты. И вспомнилось другое лицо. Не Мии, а Моники. Её слова: «Ты что, никогда не использовал прессу в своих целях?».       Отец продолжал строить планы, уже диктуя пункты будущей контратаки. Но Тэхён его почти не слышал. В его голове родился другой, рискованный, почти безумный план. Не просто ответить ударом на удар. Сделать ход, который не ожидал бы ни отец, ни Уотсон. Ход, который использовал бы её же оружие против неё, но… иначе.       Он поднял глаза на отца.       — Хорошо, — сказал он, и его голос вновь обрёл привычную, ледяную твердость. — Займись газетой. Сделай так, чтобы к утру она была наша. А я… я займусь нашей дорогой заместительницей министра. Лично.       — Что ты задумал? — настороженно спросил Чанмин.       — Она хотела публичного скандала, — Тэхён медленно выговорил, и на его губах появилась тонкая, безрадостная улыбка. — Что ж, я дам ей его. Но по своим правилам. Не через газеты. Глаза в глаза.       Отец смотрел на него с нескрываемым сомнением, но увидел в глазах сына ту самую беспощадную решимость, которую всегда ценил. Он кивнул.       — Не подведи имя.       — Я и не думал, — Тэхён повернулся к окну, глядя в ночь.       Его отражение в стекле было бесстрастным и холодным. Ярость улеглась, превратившись в твёрдый, как алмаз, расчет. Завтра «Правда и мифы» могла писать что угодно. А у него была другая встреча. И он намеревался сделать предложение, от которого Мия Уотсон не смогла бы отказаться. Или которое разрушило бы её окончательно.