Глава 3. Тихий шёпот старого дома

      Цветочные горшки с грустью смотрели, как их хозяин собирает сумку. Сатир сидел здесь же, со скукой наблюдая, как врач пытается уместить в свою сумку набор юного выживальщика, в который входил, по меньшей мере, весь его дом. Цветочные горшочки ютились в тепле, прижимаясь друг к другу. Небольшой росточек прятался под листьями взрослого взошедшего стебля, будто ища тепла. С засохших цветов опадали лепестки, будто девы роняли свои слезы вслед уходящему герою, махали прощально листьями. Они все переживали, не желая оставаться в одиноком холодном доме.       Когда сидящий без дела Ларон начал уж слишком радоваться своей безнаказанности, то был отправлен в соседний дом к относительно молодой семье. Яков решил, что они останутся на страже его избушки. Также он оставил на столе краткие советы к кому обращаться в случае неотложных случаев. Юноша еще никогда не покидал свой дом надолго, а потому старался предсказать все “авось” еще до их возникновения. Сатир вернулся спустя всего несколько минут с недовольным лицом. Расспрашивать не пришлось – он сам рассказал о теплом приеме, когда впечатлительная женщина огрела его по голове кастрюлей. Он рассчитывал на жалость к себе, но Яков выглянул, набрал в пакет снег и заставил Ларона приложить к своему фингалу. Теплолюбивое существо решило, что устраивать драму без зрителей будет скучно.       Проверив все по несколько раз, парень наконец убедился, что взял все. После чего наконец смог вернуться к изучению карты. Но и тут не обошлось без проблем: Ларон постоянно путался в описаниях первого места.       – Это дом? – после безуспешных расспросов начал подсказывать врачеватель, указывая на кривой рисунок с треугольной крышей. Сатир вгляделся и кивнул, почесывая бакенбарды.       – Ну да… Не горы же. Да, вот лес, – ткнул он пальцем в нарисованные ёлочки. Если бы не подпись под ними, эту мешанину нельзя было бы назвать ничем, кроме как росписью пера, - вот здесь… Ещё дом.       Яков подвинул к себе свечу и вгляделся в рисунки. После чего вздохнул. Он наконец разобрался, что это было за место. Небольшая группа домов, напоминающих стадо испуганных баранов, принадлежали охотнику и его семье. Виктор, а именно так звали владельца, был нелюдимым дедом, который держал у себя свору собак, часто пугающих детей во всей деревне. К его дому подходили редко. Цепей у собак не было. Попытка же сдержать их больше напоминала удержать разъяренного слона за резинку от трусов. Поняв это, парень снова подумал о том, чтобы отказаться от ответственности за весь мир, но после взгляда сатира, передумал. Хмурое существо могло запросто отомстить за кастрюлю уже самому Якову.        – Ну как, гений географических наук? Понял, куда ноги ставить? Или тебе еще стрелочку нарисовать?       Яков кивнул и взвалил на себя сумку с вещами. После чего огляделся на свой дом. В суматохе он забыл с ним попрощаться и только теперь, стоя на пороге, решил это сделать. Он посмотрел на место, в котором жил уже несколько лет со своей семьей. Вся его жизнь была здесь – в быте, в маленьких радостях. Печка излучала радостное и прощальное тепло, прощаясь с ним треском горящих дров. В воздухе витал запах трав, который въелся и стал обыденным.       Повернувшись, он взглянул на сатира. Тот нашёл старый свитер Якова, в который облачился и теперь чесался. Пряжа кусала его тысячью маленьких иголочек, и не привыкший к одежде Ларон теперь ощущал дискомфорт. Целитель улыбнулся, задул свечи и вышел на улицу.       Ветер погнал его из дома, подталкивая в спину, как старый приятель. На улице уже вечерело. Это Яков настоял на том, чтобы идти вечером. Когда место стало более определенным, сразу стало ясно, что просто так во двор не пройти. Насколько помнил юноша из своей врачебной практики, Виктор редко пускал посторонних на свою территорию. В свое время отцу Якова, а потом и самому врачу, приходилось долго упрашивать деда пропустить их. Сатир относился же к этому более практично.       – Залезем как-нибудь, - убеждал он, топая недовольно по снегу. Он смотрел вперед и шмыгал. У сатира обнаружилась хроническая простуда.       – Мы не можем просто так залезть в чужой дом, Ларон. Ты хоть понимаешь, что говоришь?       – Ну а что? Земля общая. У нас так. А раз мы все живем на общей земле, то все на ней общее.       Яков бросил попытки переубедить его. Закон столкнулся с обычным раздолбайством лесного существа.       – Может, ты хотя бы хозяев отвлечешь? Ты же сатир, они явно будут удивлены.       – Мне им на дудочке сыграть и козликом попрыгать? – съязвил Ларон и пошевелил козлиными ушами с легким раздражением.       Целитель представил себе эту картину и улыбнулся. Он сразу представил себе картину, как сатир прыгает вокруг елочки в честь Двенадцати Месяцев и играет какую-нибудь импровизацию. Почему-то в голове сразу заиграла “В лесу родилась елочка”. Когда они подошли к территории Виктора, юноша сбросил в снег сумку. Он обошел вокруг забора, смотря на карту. Свои варежки он отдал спутнику, поэтому теперь покрасневшими от мороза пальцами водил по бумаге и рассматривал рисунок со всей внимательностью. Нужный дом нашёлся сразу. Сатир идти отказался, уже зная, какого мнения о нем могут быть жители, поэтому врач взял все в свои руки. Яков решительно постучал в калитку и сделал шаг назад. Спустя всего несколько минут, выглянула жена Виктора – Баблена. Баблена покачала головой и отказалась впускать юного целителя, едва ли не шёпотом объясняя ему, что ее муж сегодня не в духе.       – А собаки, Баблюб? – уточнил Яков, пытаясь заглянуть за ее плечо во двор, откуда доносился лай.       – А что собаки, Яшенька…? - растерялась она, - на привязи они. Велено им не пущать никого.       Сатир победно кивнул и уже сделал шаг вперед, но был пойман за ворот свитера. Не хватало еще довести Баблюбу до инфаркта.       Калитка захлопнулась с таким видом, будто навсегда. Яков уставился на забор, как на стену темницы.       – Ну? – сатир, укутанный в Яковы варежки, похожие на две разноцветные гусеницы, топтался на месте. – Чего встал? Лезь давай.       – А ты что же? – Яков обернулся. – Сатиры, вроде как, умеют… ну, эдакое. Магию там. Или копытом бить. Может, ты сожжешь этот забор взглядом?       – О, да! – оживился Ларон. – Умеем мы много чего! Особенно сидеть в тепле и смотреть, как другие лезут через заборы. Иди, иди, не стесняйся. Мир ждет именно твоего героического прыжка.       Яков вздохнул. Он подошел к наиболее низкому участку забора и уже после пары неудачных падений, когда снег попал, казалось, уже во всевозможные карманы, залез наверх. Руки ощущались деревянными от нахождения на холоде. Сверху было видно, как несколько пар собачьих глаз осматривают неприятеля. Сатир подбадривал его, копаясь в его сумке. Когда Яков спрыгнул во двор, собаки залаяли. Страх парализовал его, опасность, что Баблена сейчас выйдет на улицу стал ощутимым привкусом во рту. Но спустя пару секунд послышались звуки флейты. Через калитку, самым прямым и наглым образом вошёл и сам Ларон, усыпляя собак игрой. Яков, всё ещё отряхивая снег из самых немыслимых мест, застыл с открытым ртом.       – Ты... – начал он, не веря глазам. – Ты всё это время умел так?! И меня, значит, заставил через забор карабкаться, как последнего идиота?! Чтобы я тут в снегу купался, а ты что, разминку для пальцев устроил?!       Ларон небрежно убрал флейту за пояс и снова надел варежки.       – Во-первых, это не "так", а высокое искусство усыпления. А во-вторых, – сатир снисходительно похлопал его по плечу, – закалка характера, дружище. Герою положено преодолевать препятствия. Я же просто... создал фоновую музыку для твоего подвига.       Яков не нашёлся, что ответить. Он просто грубо забрал свою сумку и посмотрел на собак. После чего хмуро потопал к сараю. Ему вдруг резко захотелось, чтобы на Ларона упала крыша. Или, по меньшей мере, настоящий метеорит.       Сарай встретил непрошенных гостей тёмными слепыми окнами. Накренившись набок, он опирался о ворота рядом. Крыша потихоньку уезжала за территорию. Яков вошел в дом, ощущая, как половицы трескаются под его ногами. Сквозняк ходил по всему дому, вертя сено в тюках. Снег усыпал их тонким пледом. Юноша огляделся и поднялся наверх по старым лестницам. Пара ступеней сломались под его весом, но он успел зацепиться за пол чердака и залезть на него. Усеянный старой рухлядью чердак представлял из себя жалкое зрелище. Множество инструментов, старых сундуков, охотничьих трофеев нашли здесь свой конец. Когда Яков хотел уже снова сказать, что ничего из этого не похоже на магический артефакт для спасения жизни, с угла донёсся женский голос.       – Опять эти… Самые. Уходите, молодчики, нечего вам тут искать. Все всё уже нашли.       Голос сопровождался ржавым свистом, треском дерева. Яков обернулся, но, кроме заиндевевших поленьев и старой бочки, никого не увидел. "Баблена?" — мелькнула первая мысль, но голос-то был молодой... и раздраженный, как учительница, застигшая учеников за порчей парт.       – Где вы, свет очей моих?! – оживился сатир, и его козлиное сердце ёкнуло. Женские голоса действовали на него магически. Особенно такие – бархатные, с хрипотцой, как утренний кофе для ушей.       – Да где-где, – усмехнулся голос прямо у них под ногами. – Тут я.       Ржавая крышка сундука, в который Яков только что совал руку, дёрнулась и приоткрылась на скрипучей петле. Из тёмной щели пахнуло пылью, стариной и... дорогими духами?       – Ох, – прошептал Яков, и у него подкосились ноги. Ларон же не смутился ни капли.       – Женщину нужно любить за её душу, – с пафосом провозгласил он, прикладывая руку к груди. – Даже если душа эта помещается в сундук, обитый ржавыми гвоздями!