Часть 6

Варвельт вообще не как Уэко Мундо. Там была мёртвая пустыня, тоска зелёная. А тут, знаешь, холодное величие, которое сейчас разлетается в щепки от грохота битвы. Воздух, где раньше квинси выпендривались спокойствием, теперь дрожит от взрывов стрел, рёва банкаев и мощи Юхабаха, аж жуть берёт. Ишимэ Урю стоит на куске своего рая, который вот-вот развалится, и чувствует, как земля уходит из-под ног. У него самого в душе кавардак — предательство, долг, сомнения. Смотрит на дерущиеся армии и думает об Орихиме. Где-то там она, в этом аду среди людей, которых пытаются сломать. Наверное, лечит кого-то, её свет воюет с тьмой. Мысль о ней хоть как-то держит на плаву. И тут, краем глаза, он чувствует что-то странное. Не похоже ни на что вокруг. Ни на ярость шинигами, ни на сталь квинси, ни на тупую силу пустых. Скорее как… воспоминание. Холодное, глубокое, как колодец в забытой пустыне. Вспыхнуло и пропало, как пепел на ветру. Урю нахмурился, решил, что это из-за битвы и усталости. Но нет, опять. Ближе. Сильнее. Идёт не с поля боя, а из глубин Варвельта, от его развалин. Он поворачивается и тянется к тетиве лука, как вдруг видит. Из тени арки выходит фигура. Высокая, худая, в белых лохмотьях, которые сливаются с пылью. Кожа бледная. Волосы чёрные. А глаза — зелёные, светятся, как гнилушки, но без прежней пустоты. В них бушует буря. Злая, дикая, чужая. Улькиора Сифер. Ну, или кто-то на него похожий. Тень его, что ли, воскресшая. Он не такой, как раньше. Тело какое-то прозрачное, будто из пепла и одержимости. Но сила та же — ледяная, всепоглощающая. Только теперь ещё и ярость. Не спокойная ярость воина, а ярость того, кого вытащили из небытия против воли. Ярость на себя и на всех. Урю замер, не верит глазам. Его же уничтожили. Я видел… Но вот он, стоит перед ним. Улькиора медленно поворачивает голову. Смотрит на Урю, на его форму квинси, и в глазах презрение. Но даже презрение — это уже эмоция. В этом вся разница. — Ты… — голос Улькиоры хриплый, как будто разучился говорить. — Квинси. Шум. Мешаешь. — Тебя не должно быть, — говорит Урю, а лук светится синим. — Никогда. — Должен… — Улькиора повторяет это слово, будто пробует его на вкус. И его лицо искажает какая-то странная гримаса. — Должен… это для тех, кто подчиняется. Я был… разобран. Я был ничем. Но у ничего… есть память. Есть отпечаток. Он поднимает руку — ту самую, которую Орихиме когда-то лечила, — и разжимает её. На ладони маленький осколок. Светится золотым светом, Урю его узнаёт. — Этот след… не дал пеплу развеяться, — шепчет Улькиора, глядя на осколок. — Он звал. Он был… якорем в ничто. Это… невыносимо. След Орихиме, — понимает Урю. Её сила, её прикосновение, её душа — оставили в нём частицу себя. И эта частица, вопреки всему, не дала ему уйти. — И что теперь? — спрашивает Урю, стараясь не дрожать. — Вернулся служить Айзену? Он же умер. — Айзен… — Улькиора произносит это имя без чувств. — У него логика сломалась. Он проиграл. А ответ… — Он смотрит на Урю так, будто видит его насквозь. — Где она? Урю чувствует холодок. — Кто? — Девушка, — голос Улькиоры срывается, в нём слышится что-то чужое. — Орихиме Иноуэ. Где она? Её свет… он везде и нигде. Этот шум, эта война его глушат! — Он делает шаг вперёд, и вокруг темнеет. — Ты знаешь. Ты с ней связан. Говори. Это не приказ. Это нужда. Голая, отчаянная нужда. В этом голосе Урю слышит то, чего никак не ожидал от Эспады: боль. Растерянность. Жажду. — Зачем она тебе? — спрашивает Урю, натягивая лук. — Опять запереть? Опять ломать, чтобы понять? Улькиора останавливается. На его лице агония непонимания. Он хватается за голову, будто мысли разбегаются. — Я… не знаю! — кричит он. Кричит так, будто незнание — это пытка. — Она… оставила это во мне! Этот шум! Эти картинки! Её лицо, её слёзы, её… тепло на моей руке! Это не уходит! Это часть меня! Я должен… Я должен её увидеть. Я должен узнать… её свет… это ошибка… или… Он не договаривает. Не может. Но Урю понимает. Пепел, собравшийся вокруг света, хочет найти его источник. Не чтобы погасить. А чтобы… понять. Чтобы спросить. Чтобы, может, и сгореть в нём окончательно, но уже по своей воле. Внизу грохочет взрыв. Ещё один кусок Варвельта рушится в пропасть. Война не ждёт. Урю медленно опускает лук. Он видит в этом призраке не врага. А такого же потерянного, как и он сам. Только в тысячу раз страшнее и одиноче. — Она в Мире Живых, — тихо говорит Урю. — Защищает свой город. Она всё такая же. Светлая. Глупая. Сильная. Улькиора замирает, слушает. Его зелёные глаза горят. — Мир Живых… — он смотрит на небо, на войну. — Я пройду через неё. Я пробьюсь. Я её найду. Не хвастовство. Просто план. Единственный план, который имеет смысл. — И что ты ей скажешь? — спрашивает Урю. Без насмешки, просто интересно. Улькиора смотрит на осколок в руке, потом сжимает его в кулак, прижимает к груди. — Я скажу… что теперь у меня тоже есть шум внутри. И я хочу… чтобы она мне его объяснила. И тут Улькиора рассыпается в пепел, который летит в хаос, к буре, ведущей в мир живых. К свету, который он видит в темноте. Урю стоит, чувствует холодок. Мост, разрушенный давно, восстановлен. И по нему идёт что-то новое, страшное и очень одинокое. И он, Ишимэ Урю, только что показал ему дорогу.