Часть 7

Война закончилась, но мир уже не тот. В Каракуре до сих пор слышны отголоски боёв, а в голове — жуткие воспоминания. Орихиме снова научилась улыбаться ради близких и соседей. Ходит в школу, готовит, смеётся, но ночами ей снятся рушащиеся здания, а в руке чувствуется ледяной холод. Поэтому, когда она вернулась из госпиталя (где помогала раненым, ведь её сила так нужна), первое, что она почувствовала, переступив порог, — не уют, а знакомую пустоту. Не злую, просто… присутствие. Сердце ёкнуло, а потом заколотилось как бешеное. Она застыла, сумка выпала из рук. В гостиной, у окна в сгущающихся сумерках, кто-то стоял. Высокий, очень худой, в каких-то странных одеждах, будто из пепла и теней. Длинные чёрные волосы закрывают лицо, но видно зелёные глаза, смотрящие прямо на неё. Они горят, как у хищника, но без прежней пустоты, просто пристальное внимание. Улькиора Шиффер. Орихиме отшатнулась к стене, в горле пересохло. Сон? Галлюцинация? Устала…. Но он не исчезает. Он дышит (вроде бы), и воздух вокруг словно дрожит. — Как…? — прошептала она. — Ты… ты же… — Исчез. Да, — его голос другой: не металл, а что-то скрипучее. Как будто он давно не говорил. — Я был ничем. Но ничто, кажется, не конец. Он шагнул вперёд, и Орихиме вжалась в стену, ища, чем защититься. Заколки в волосах! — Не подходи! Он остановился. Не от испуга, а будто следуя правилу. Не спугнуть. — Я не причиню тебе зла, — сказал он, будто просто сообщая о своём намерении. — Я здесь зачем-то ещё. — Зачем?! — выкрикнула она. — Зачем ты здесь? В моём доме! Всё закончилось! Война окончена! Вы проиграли! — Вы, — повторил он с горечью. — Я не вы. Айзен повержен. Он был не прав. Я никому не служу. Он снова посмотрел на неё очень пристально. — Я… должен. Чтобы ответить на вопрос. — Какой вопрос? — прошептала она, не веря. Он поднял руку и разжал кулак. На ладони, на фоне бледной кожи, крошечный золотой осколок света. Он маленький, но светится тёплым, знакомым светом. — Это твой след, — сказал Улькиора. — Частица твоего… неприятия. Твоего желания, чтобы всё было как раньше. Она осталась во мне, не дала мне исчезнуть. Орихиме смотрела на осколок, затаив дыхание. Она помнит то касание. Чувствует эхо своей силы, души. — И что? — спросила она, стараясь быть твёрдой. — Ты пришёл вернуть его? — Нет, — резко ответил он, сжал кулак, будто боится, что отнимут. — Он… мешает. — Мешает? — Моему сознанию. Или тому, что от него осталось. — Он коснулся виска. — Шум. Образы. Эмоции. Твой страх. Твоя злость. Твоё… тепло на моей руке. Это неправильно. Они нарушают восприятие. Они… — он искал слово и на его лице отразилось страдание, — они раздражают. Он выдохнул последнее слово с такой усталостью, что Орихиме вздрогнула. Он говорил о её эмоциях, как о вирусе, но в глазах была не холодность, а мука. — И я пришёл, — продолжил он, делая шаг вперёд, — чтобы ты объяснила. Ты создала этот шум, встроила его в моё небытие. Объясни. Зачем… — он замолчал, и его глаза вспыхнули, — зачем ты оставила это во мне? Если я был просто врагом? Он стоял рядом, и она видела всё: полупрозрачную кожу, тёмное нутро, рваные края одежды, будто его вырвали из хаоса. И глаза, полные вопроса. Не любви, а одержимости. Он хотел понять то, что не мог проанализировать. Орихиме выпрямилась. Страх ушёл, сменившись жалостью и пониманием его одиночества. Он вернулся не мстить, а потому что частица её души мучила его, как незаживающая рана. — Я не специально, — тихо сказала она. — Просто… так вышло. Когда я коснулась тебя, я не хотела исцелить или отвергнуть. Я просто… хотела понять. И чтобы ты понял. — Понять, — пробормотал он. — Это знания. Но этот шум — не знания, а… ощущения. Они бесполезны. — Да, — кивнула Орихиме, и её глаза наполнились слезами. — Просто есть. Страх, боль, надежда, тепло. Нельзя объяснить, можно только чувствовать. Он смотрел на её слёзы и не понимал. — Зачем эти чувства, если они причиняют боль? Если из-за них… существа поступают глупо? Как твои друзья. Как ты. — Потому что без них нет жизни! — выпалила она. — Без них нет сил вставать! Нет сил помогать, даже когда тебя отталкивают! Ты спрашиваешь, зачем я оставила этот шум? Может быть, чтобы ты наконец задал себе этот вопрос! Они стояли друг напротив друга: она — живая, в слезах; он — призрак из пепла и идеи. Между ними пропасть. Но он пересёк её не войной, а вопросом. Улькиора опустил голову, глядя на свою руку, где прятался осколок её света. — Значит, шум… чтобы я чувствовал? — спросил он тихо. — Я не знаю, — честно ответила Орихиме, вытирая слёзы. — Не знаю, можно ли заставить. Но… он уже в тебе. И ты пришёл. Разве это не… желание найти ответ? Он поднял глаза. Зелёный свет стал тише, а взгляд — задумчивым. — Да, — сказал он. — Желание. Оно… раздражает. Но… указывает путь. Он повернулся к окну, к чёрной ночи. Казалось, уйдёт так же внезапно, как появился. — Подожди, — сказала Орихиме. Он остановился. — Что ты будешь делать теперь? Улькиора молчал. — Наблюдать, — ответил он. — За шумом. За тобой. По-другому. Без… клетки. Прежде чем она успела ответить, он рассыпался в пепел и исчез в ночи. Орихиме осталась в тишине. В руке, где чувствовала холод, теперь пусто. Но висел вопрос. И в её сердце, рядом со страхом и болью, появилось любопытство. И понимание: мост, который казался разрушенным, поддерживается с двух сторон. С её — памятью и жалостью, с его — шумом, который он называл её именем.