Часть 8

Неделя прошла. Семь дней, мир вроде как пытается вернуться в норму, а я думаю, что моей нормы больше нет. Не могу это отрицать. Не могу просто забыть про тот визит, будто это был кошмар. Слишком уж чувствовался холод тогда, слишком чётко помню эти зелёные глаза. В них не просто вопрос, в них словно отчаянная потребность в ответе. Он не враг. Враг хочет уничтожить или захватить. А он… он как проблема. Рана, которая не заживает, прямо на реальности, и почему-то эта рана связана со мной. Я об этом думаю постоянно: когда завтрак делаю, когда в окно в классе смотрю, когда засыпаю. Что я чувствую? Страх прошёл, а вместо него странное такое чувство… ответственности. Я оставила в нём частичку себя, и теперь эта частичка ему покоя не даёт. Ну, не то чтобы он с ума сходил, но его идеальную, холодную логику это нарушает. Я, Орихиме, стала источником хаоса для самой ледяной упорядоченности. Жуть как страшно и до ужаса жалко. А ещё я поймала себя на том, что жду. Прислушиваюсь к каждому шороху ночью, к скрипу дома, вглядываюсь в темноту за окном. Жду, что зелёный свет снова появится. Если уж он явился один раз, чтобы спросить, то чего ему ещё раз не прийти? И он пришёл. Уже не в дом. Но я его почувствовала. Как тихий гул в голове, как будто давление изменилось. Ночь была глубокая, дождь по крыше стучал. Я лежала без сна, в потолок смотрела, и тут мой взгляд случайно упал на окно. И я его увидела. Он даже не пытался зайти. Он стоял на карнизе за окном, под дождём, вообще не двигался. По лицу вода текла, с мокрых волос, вся тёмная одежда промокла, но ему как будто всё равно. А глаза зелёные, светятся в темноте, и смотрят на меня. Не на окно, а прямо на меня, будто он видит сквозь стекло. Я замерла, сердце забилось. Но не от страха. От чего-то другого. Я поняла, что он стоит там, под ливнем, и просто… смотрит. Как будто, наблюдая за мной, он может хоть как-то справиться с этим шумом, который я ему устроила. Медленно, не отрывая взгляда, я села на кровати, потом встала. Босиком, в пижаме, подошла к окну. Он следил за каждым моим движением. Я остановилась в сантиметре от стекла. Между нами только стекло, мокрое от дождя, и ночь. Он так близко, что я видела, как капли по ресницам стекают, как челюсть напряжена. — Ты промокнешь, — тихо сказала я, хотя это глупо звучит. Промокнешь? Он же из пепла вроде сделан. — Мне всё равно, — донёсся его голос, не через стекло, а прямо в голове. — Но ты… ты волнуешься. Сейчас. Из-за меня. И ещё что-то… жалеешь? Я ахнула. Он не просто видит. Он чувствует. Ту самую связь, про которую говорил. Мои чувства к нему приходят, как эхо. — Ты… ты правда чувствуешь? — прошептала я, прижав руку к холодному стеклу. Он кивнул. Вода с волос брызнула. — Это часть шума. Раньше были просто картинки, данные. А теперь… это как живые потоки. Твоё беспокойство — как холодная рябь. Жалость — тяжёлая, тёплая волна. Когда ты вспоминала про нашу встречу днём, я почувствовал что-то солёное. Слёзы? На расстоянии. У меня мурашки по коже побежали. Жутко и невероятно. Он стал как сейсмограф моей души. — Это же ужасно, — сказала я. — Постоянно чувствовать чужие эмоции. — Это и есть ужасно, — согласился он, и я впервые услышала в его голосе боль. — У меня нет фильтров. Я не могу это выключить. Твои эмоции ярче всего. Они как огонь. Остальные… в городе… как слабый гул. Но твой свет бьёт по глазам. Особенно когда ты боишься. Или когда ты… думаешь обо мне. Тогда начинается кавардак. Разные сигналы. Он подошёл ближе, и его лоб почти коснулся стекла. Глаза стали больше. — Зачем? — спросил он, и это уже не как учёный вопрос задаёт, а как загнанный зверь кричит. — Почему, когда ты думаешь о том, кто сделал тебе больно, кто тебя держал в клетке, ты не испытываешь ненависть? Почему там есть эта… теплота? Эта жалость? Это же нелогично! Это только усиливает шум! Я смотрела на его лицо, искажённое страданием, на воду, смешанную с грязью. И мне его стало жалко. Не страшно, а именно жалко. И его передёрнуло, как от удара. Он отшатнулся от окна, за голову схватился. — Нет! — прозвучал в моей голове его голос. — Это… самое сильное. Это как тогда, когда ты меня коснулась. Обжигает. Но не как боль. Как свет, который слишком яркий для глаз, привыкших к темноте. Прекрати! — Я не могу, — честно сказала я, и слёзы сами потекли. Я не из-за себя плакала. Я понимала, как ему плохо. — Я не могу перестать тебя жалеть. Потому что ты страдаешь. И в этом есть моя вина. Он замер, руки опустил. Дождь лил вовсю, смывая всё, кроме зелёного света в глазах. А в глазах – полная растерянность. — Ты… жалеешь того, кто причиняет тебе боль? — спросил он. — Это… верх нелогичности. Это отменяет все мои расчёты. — Может, твоя логика неполная, — тихо сказала я. — Может, в ней для этого места нет. Мы стояли так молча несколько минут: я в тёплой комнате, плачу от жалости; он под ливнем, вздрагивает от чужих чувств, которые он не понимает. Потом медленно я протянула руку и взялась за ручку окна. Открыла окно. В комнату ворвался холодный воздух, шум дождя. Я отошла от окна. — Заходи, — просто сказала я. Он смотрел на открытое окно, потом на меня. В глазах удивление, тревога, и эта жалость. — Это нелогично, — хрипло сказал он. — Я опасен. Я – хаос. — Но тебе негде от этого хаоса спрятаться, — ответила я. — И ты стоишь под моим дождём. Он помолчал секунду, а потом вдруг шагнул в мою комнату. Вода с него ручьём потекла на пол. Он стоял как истукан. Я взяла полотенце с полки и протянула ему. — Вот. Надо… вытереться. Он посмотрел на полотенце, потом на меня. Медленно взял его. И не стал вытираться, а просто руками сжал. — Забота, — пробормотал он. — Желание сделать другому лучше, хотя тебе от этого никакой выгоды. — Да, — кивнула я и села на кровать. — Это оно. Он посмотрел на меня. Дождь стучал в окно. — Этот шум… он не закончится, да? — спросил он. — Пока я жив, я буду чувствовать. — Не знаю, — опять честно ответила я. — Но, может… если ты научишься его понимать, это станет не шумом, а… музыкой. Он смотрел на меня, и в его глазах шла борьба. Лёд и пламя. Логика и чувства. Он стоял на краю пропасти. Но теперь он смотрел не вниз. Он смотрел на меня. На источник света и шума. На единственное, что он понимает в этом новом мире чувств. Он больше ничего не сказал. Просто стоял, сжимая полотенце, и слушал тишину комнаты. Тишину, за которой пряталась симфония невидимых волн, исходящих от девушки, сидящей на кровати. От его бывшей пленницы. От его единственного проводника.