Avant la première marche

1985-1988 Осень 1985        Благодаря изученной Регулусом и Кикимером информации о крестраже, медальон удалось уничтожить в первый же месяц в специальной подземной комнате центра. Юстас, под строгим контролем использовал адское пламя. Когда пламя обвивала медальон, его обычно добродушное лицо было искажено не усилием, а холодной, почти клинической яростью.       В отблеске огня его глаза стали похожи на ледяные озера. Он думал не о магии, а о Камилле. О том, что эта мерзость, эта частица абсолютного зла, могла стоять за тем, что отняло у него солнце. Каждый дюйм испаряющегося металла был местью.        Маршалл и Лукреция, готовясь применить контрзаклинания, заметили это. - Юстас, дыши глубже. Не дай даже тени войти в тебя.       Юстас кивнул, не отрывая взгляда от медальона, но челюсть его разжалась. Это была битва с наследием Темного Лорда, и они не могли позволить себе проиграть ее на эмоциональном поле.       Пепел медальона аккуратно собрали в свинцовую урну и запечатали рунами забвения, стандартный протокол для особо опасных остатков. Работу считали выполненной, но в воздухе висело немое напряжение. Знание о том, что где-то существуют еще такие же артефакты, делало их победу частной и хрупкой.       Элизабет и Фило стояли за барьером, перья скользили по пергаменту, фиксируя каждую деталь: как изумрудная «S» треснула с хрустом разбиваемого стекла, как металл не плавился, а испарялся, оставляя после себя черный, вязкий дым. Воздух наполнился запахом озона, горящего металла и чего-то древнего и гнилого.       «Так вот она, цена крови Блэков. Не гордость, не могущество, а эта... гниющая безделушка. И он, мой Регулус, коснулся этого, держал в руках. И это его убило». Мысль была острой, как лезвие. Она смотрела не на пламя, а на сосредоточенное лицо брата, и почувствовала не гордость, а леденящий ужас. Они играли с огнем, способным спалить их дотла.        Кикимер, которого тоже допустили наблюдать из-за защитного барьера, упал на колени, зашмыгав носом в свой новый, уже слегка закопчённый камзол. Он не рыдал, а беззвучно трясся, смотря на пепел с благоговейным ужасом и облегчением. То, над чем он так долго бился, было разрешено так быстро. - Приказ выполнен… хозяин… - прошептал он хрипло, и это были первые связные слова, которые он произнес о Регулусе без истерики. В них слышалось освобождение и новая, страшная пустота. Теперь у него не было цели.        Элизабет, все еще державшая перо, почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имевший отношения к температуре. Они это сделали. Они уничтожили часть души темного волшебника, но вместо триумфа ее охватила леденящая тревога: если одна частица обладает такой живучестью, каков же он сам? И что они сделали, впустив в свою лабораторию знание о таком уровне тьмы?

***

      В ту же ночь Элизабет долго не спала. Она стояла у окна своего кабинета в Сассексе, глядя на звезды и думая о Регулусе. Не о романтичном юноше, которого знала, а о том отчаянном, одиноком волшебнике, который осмелился пойти против своего кумира. «Мы выполнили твою волю, - мысленно сказала она ему. - Но ты оставил нам не только долг. Ты оставил нам знание, которое жжет изнутри. Как нам защитить ее от этого? Как защитить ее от самой себя, если эта тьма… тоже завлечет ее?».       Кикимера пока не отпустили обратно в Гриммо. После краткого совещания с эльфами было решено: он останется в Сассексе для восстановления здоровья. Его преданность была бесспорна, но его психика была надломлена смертями и воздействием крестража. В его новых обязанностях значилось: «Хранить порядок в комнате молодой госпожи и обучать ее знаниям Блэков».       Гриммо-12 перестал быть местом обязательных, тягостных визитов. Раз в месяц они приезжали туда и постепенно, комнату за комнатой выводили дом ото сна. Они не вычищали мрак, но упорядочивали его. Архивы Блэков были систематизированы, пыльные залы проветрены, а в прихожей теперь висел портрет Вальбурги.        Изображенная на нем Вальбурга выглядела не сумасшедшей старухой, а властной аристократкой в с холодными, пронзительными глазами. Когда его вешали, краска на холсте шевельнулась, и портрет открыл глаза. - Так, - раздался ее голос, знакомый, но лишенный болезненной хрипоты. - Наконец-то достойное место и порядок. Хоть кто-то проявил уважение. Элизабет, не моргнув глазом, поклонилась. - Дом должен помнить свою хозяйку. - Дом должен помнить свою историю, -поправил портрет. Его взгляд упал на Элайну, которая наблюдала, затаив дыхание. - Передай Кикимеру, чтобы не забывал полировать серебро в буфете. Он всегда был рассеянным.       Такие разговоры стали рутиной. Портрет Вальбурги, лишенный особенного безумия, оказался строгим. Дом, лишенный источника ненависти, начал медленно меняться. Он все еще был мрачным, но в его тишине появилась ожидание.

***

      В следующие месяцы эльфы наводили уборку, пока Юстас и Элизабет проверяли артефакты. Кикимер не возражал, наоборот был рад, что за наследием Блэков следят с такой чуткостью.       Однажды, разбирая завалы в библиотеке, Юстас нашел маленькую, почерневшую серебряную медаль с гравировкой «Сириус». - Смотри-ка, - Юстас, сдвинув пару тяжелых фолиантов, обнаружил за ними маленькую, почерневшую от времени награду. - Прятал, наверное.       Элизабет взяла ее, протерев платком. - Спрятал от всего этого? - Она оглядела мрачную библиотеку. - Интересно, что бы он подумал, увидев нас здесь. - Решил бы, что мы окончательно сошли с ума, - философски заметил Юстас. - Хотя… зная о существовании племянницы, возможно, передумал бы. - Племянницы... Министерство окончательно закрыло вопрос о рассмотрении его дела. - Элизабет, вспоминая десятки просьб, печально вздохнула. - Ему ведь туда и письма не отправить...       В этот момент в комнату вошла Элайна, ведомая Кикимером. Эльф, в своем уже чистом камзоле, уже больше походил на самого себя. - Маленькая госпожа пожелала увидеть комнату доброго господина Регулуса, - доложил он, стараясь говорить четко. Элизабет и Юстас обменялись взглядом.       Комната Регулуса была местом, которое они пока не трогали. - Хорошо, Кикимер. Делай, как считаешь нужным.       Когда Элизабет дала разрешение, Кикимер выпрямился. Его движения внезапно обрели неожиданную, почти церемониальную четкость. Он повел Элайну на самый верхний этаж мимо портретов, которые провожали их молчаливыми, тяжелыми взглядами.       Дверь в комнату Регулуса не была заперта, хоть на двери и висела табличка: "Не входить без прямого разрешения Регулуса Арктуруса Блэка". Кикимер толкнул ее, и они вошли.       Комната встретила их ледяной, законсервированной тишиной. Это был не детский уголок, а кабинет юного аристократа. Все было выдержано в строгих зелено-серебристых тонах Слизерина. Кровать с высоким изголовьем и пологом, аккуратно застеленная. Над кроватью по-прежнему красовался аккуратно нарисованный герб семьи Блэк с девизом Toujours Pur.        Книжные шкафы, полные фолиантов по темным искусствам, истории чистокровных родов и теории заклинаний. Письменный стол, на котором все лежало с геометрической точностью: перья, чернильница, нож для бумаги. И полное отсутствие портретов. Ни на стенах, ни на каминной полке. Это была комната человека, который не желал за собой наблюдения даже в собственном убежище.       Элайна медленно обошла комнату, ее взгляд скользнул по стенам. Там, где у большинства мальчишек были бы плакаты, висели другие «украшения». Вырезки из «Ежедневного пророка»: «Темный Лорд набирает силу», «Новые назначения в рядах его последователей», «Чистота крови - залог будущего». Статьи были аккуратно вырезаны и наклеены, как научные экспонаты.       Регулус собирал их несколько лет, еще до того как официально примкнул к Пожирателям смерти. На одной из стен висел старый снимок команды Слизерина по квиддичу, где Регулюс сидел в центре первого ряда. Рядом с ним было несколько снимков Элизабет и Регулуса, которые молодой человек не тронул после разрыва.       На столе были обычные магические принадлежности для письма и школьные книги, которые остались со времен учебы. Под стеклянным колпаком, лежали потрепанные школьные награды за достижения в квиддиче и учебе в целом. Рядом серебряная запонка с гербом Блэков. И больше ничего личного. Ни игрушек, ни безделушек, ни дневников с сокровенными мыслями. - Он был очень одиноким, - сказала Элайна не вопросом, а утверждением. Кикимер кивнул, и его большие глаза наполнились слезами, которые он не стал вытирать. - Да, маленькая госпожа, но мой добрый господин Регулус был сильным, сильнее многих. Хозяин был умным, он все просчитывал и даже… свой уход. - Помолчав, Кикимер, словно приняв какое-то внутреннее решение, махнул ей следовать за собой. - И есть… еще одна комната.       Он подвел ее к другой двери напротив. Она выглядела так же мрачно, но, когда Кикимер ее открыл, на них пахнуло не пылью забвения, а застоявшимся воздухом бунта. Комната Сириуса была заметно больше и просторнее, чем комната Регулуса, а также полной противоположностью. Это был взрыв, законсервированный во времени.       Плакаты покрывали стены сплошным ковром: ревущие маггловские мотоциклы, девушки в ярких бикини, загорающие на незнакомых пляжах и повсюду алые и золотые гриффиндорские львы.       На некоторых плакатах были названия маггловских музыкальных групп, кричащие и непонятные. На стене висела единственная двигающаяся фотография четверых друзей: Сириуса, Джеймса, Римуса и Питера. Они смеялись и махали из-за стекла. - И… они так и висят? - удивленно прошептала Элайна. Она знала историю Сириуса, но видеть это физическое воплощение его дерзости было потрясающе. - Да, - с каким-то странным, почти уважительным отвращением произнес Кикимер. - Плохой хозяин Сириус… он использовал сильное заклятие, теперь они приклеены навечно. Госпожа Вальбурга много раз пыталась их сжечь, содрать, закрасить. Но они… возвращались. Как проклятие.       Элайна подошла ближе. На одном плакате со спорткаром кто-то (очевидно, сам Сириус) нарисовал усы и рогатки чернилами, которые не выцвели. На столе валялись странные маггловские безделушки: ручка, билет на «Метро», фотографии. Все было покрыто слоем пыли, но дерзкий, насмешливый дух, витавший здесь, казалось, отталкивал ее.        Здесь не было того леденящего одиночества, как в комнате Регулуса. Здесь была яростная, одинокая война против этих стен, против этого дома, против самой идеи «всегда чисты». - Они были очень разными, - сказала Элайна, оглядываясь с порога из одной комнаты в другую. - Как день и ночь, - кивнул Кикимер. - Но оба… оба были Блэками. Самые настоящие, правда каждый по-своему.       Они стояли в коридоре, между двумя дверями, за которыми остались запечатлены две формы бунта: громкий, плакатный, обращенный наружу. И тихий, внутренний, закончившийся одиноким подвигом в подземной пещере. Кровь Блэков давала не просто гордость, она давала выбор. И ее отец, тихий Регулус, уже сделал свой. Теперь очередь была за ней. Но, глядя на яростных гриффиндорских львов на стене, она поклялась себе, что ее путь не будет ни таким громким, ни таким тихим.

***

       Годы, последовавшие за смертью Вальбурги и открытием тайны крестража, стали для семьи Фоули временем напряженного балансирования. Они жили в двух мирах: в светлом, публичном пространстве восстановления Британии и в мрачных, скрытых тайнах.       Ярким событием стал Чемпионат мира по квиддичу 1986 года, где Фоули, очевидно, взяли самые дорогие ложи. Для Элайны это был восторг чистого спорта, волшебства толпы и свободы. Она с замиранием сердца следила за полетом агрессивных и быстрых Ирландских охотников. Она смотрела на них и понимала: вот чем она хочет заниматься в Хогвартсе. Не парить изящно, как говорун на метлах из рекламы, а быть частью механизма, который забивает голы.       Для Элайны это был первый опыт такого массового мероприятия. Воздух дрожал от криков заклинаний-усилителей, в небе то и дело вспыхивали огненные баннеры с гербами команд, а запах закусок смешивался с озоном от тысяч палочек. Она болела за Ирландию, а Салливан, что неудивительно, горячо поддерживал каждую команду, чьим талисманом являлось животное.       На следующий день Элайна упросила Маршалла установить во дворе тренировочные кольца и начала отрабатывать броски. Ее меткость оставляла желать лучшего, но упорства было не занимать. Ее тренером неожиданно стал Маршалл, который, как оказалось, пару лет был загонщиком в команде Пуффендуя. - Не целься в кольцо! - кричал, паря рядом, пока она закидывала квоффлы. - Целься в пространство за кольцом! Мяч полетит туда, куда смотрит твой взгляд и все твое тело!       Юстас выступал в роли зрителя-критика, выкрикивая с веранды то «Браво, будущая чемпионка!», то «Такую подачу и гоблин на посохе отобьет!». Однажды они собрались на поле с Седриком Диггори, приехавший с отцом. Мальчик, уже проявлявший способности, с серьезным видом показал ей маневр с поворотом. - Мой папа говорит, что главное видеть все поле даже когда летишь вперед. - А мой дядя говорит, что главное прилететь первым, а уж потом смотреть, куда прилетел, - засмеялась Элайна, заставляя Седрика смущенно улыбнуться.        После тренировки, распивая напитки, Амос Диггори хлопнул Юстаса и Маршалла по плечам: - Я тебе говорю, из девочки выйдет безбашенный охотник! У нее взгляд, как у старого Кровавого Барона, видит насквозь!       Элизабет и Лукреция, слушая это, думали не только о спорте. Квиддич был легальным, социально одобряемым способом развить решимость, хладнокровие и волю к победе. Те самые качества, которые понадобятся ей для куда более опасных игр.

***

       Давление Блэков не ослабевало, но приняло изощренные формы. Поллукс, чей ум оставался острым как бритва, несмотря на возраст, действовал через «рекомендации». Раз в сезон приходили письма с предложениями книг по истории чистокровных родов, списками «полезных» светских знакомств или напоминаниями о важных семейных датах, которые Элайна «должна помнить».       Это была не забота, а постоянное напоминание: за тобой наблюдают, твое образование и связи должны соответствовать статусу. Кассиопея же, с ее маниакальным интересом к крови, периодически запрашивала через «семейного медика» образцы для «общих генеалогических исследований». Элизабет каждый раз вежливо, но твёрдо отказывала, ссылаясь на «особую чувствительность здоровья дочери после потрясений», что лишь разжигало любопытство старухи.        Сигнус держался в стороне, но его редкие взгляды на семейных сборах, которые Фоули теперь были вынуждены посещать, говорили о молчаливом признании: Элайна чистокровной наследницей с пока незапятнанной репутацией. Нарцисса держала сына подальше, но между детьми уже установилось взаимное, холодное любопытство, граничащее с соперничеством.        Элизабет удалось заключить с Поллуксом хрупкое перемирие: происхождение Элайны не будет публично раскрыто до ее совершеннолетия или до особого решения семьи. Это защищало девочку от немедленного смакования сплетнями, но делало ее заложницей внутренней политики Блэков. Каждый ее успех или провал теперь вел двойную бухгалтерию: в мире Фоули и в тайных летописях дома Блэков.       Нарцисса, во время редкой вынужденной встречи на благотворительном аукционе, «случайно» обронила в присутствии Элайны: «Ах, какая прелестная девочка. Прямо вылитый Регулус в ее годы. Жаль, он не увидит, как она пойдет в Хогвартс». Это был укол, расчетливый и точный, чтобы проверить реакцию. Элайна, к ее досаде, лишь кивнула и поблагодарила.

***

      Однажды, в день зимнего солнцестояния 1986 года пришла изящная шкатулка. В ней лежал старый, пожелтевший манускрипт по защитной геральдической магии и… локон волос серебристо-белого цвета, аккуратно перевязанный черной лентой.        К нему была приколота записка: «Для сравнительного анализа ауры. Образец эталонной чистоты. Рекомендуем провести в фазе полной луны. - К.Б.» Это была уже не навязчивость, а нарушение всех границ. «Сравнительный анализ» ауры ее дочери с эталонным предком? Это пахло не просто любопытством, а началом магического «протоколирования» ее дочери как образца. - Фило, убери это и составь ответ. Без грубостей. Пусть в нем будет благодарность за «беспокойство» и разъяснение, что диагностическое сканирование несовершеннолетних, не связанное с лечением, является нарушением кодекса и может быть передано в Комиссию по магической этике, где у нас, к счастью, есть знакомые.        Ответ был отправлен. Больше образцов не присылали. Но Элизабет знала: Кассиопея не отступила. Она просто стала осторожнее. Давление приняло и личные формы.        Раз в месяц Элайну «приглашали» на послеобеденный чай в лондонскую резиденцию Кассиопеи. Эти встречи были пыткой. Старая ведьма заставляла девочку часами сидеть с прямой спиной, поправляя каждое движение. - Ложку держи не так, будто ты копаешь ею канаву, дитя. Изящно, кончиками пальцев. Представь, что ты держишь перо феникса, - ее голос был сладок, как сироп, и холоден, как могильный камень. - Твоя мать, конечно, дала тебе образование… но есть нюансы, которые познаются только в кругу подобающего общества.       Однажды Кассиопея положила перед ней две миниатюрные колдографии: юного Сириуса и юного Регулуса. - Скажи, дитя, в ком из них больше силы? Не магии, а силы характера?       Элайна, чувствуя ловушку, ответила, глядя в свои колени: - Я не знаю, мадам. Я не знакома с ними. - Ах, но кровь же знакома! - воскликнула Кассиопея. - Кровь помнит все, лишь присмотрись: Бунтарь, променявший величие рода на тюремную робу… и верный сын, что погиб без следа. История уже все расставила по местам. Тебе остается лишь выбрать, на чью память ты хочешь быть похожей.        Эти «беседы» Элайна потом подробно и эмоционально пересказывала родне. Они стали для семьи своеобразными разведданными о планах и психическом состоянии Блэков.       Перед юбилеем Элайны в 1987 году пришел «скромный подарок» от Поллукса: оригинальное первое издание «Истории чистых родов Британии» XV века. Книга была заколдована так, что некоторые главы, которые прославляли наиболее радикальных предков, открывались сами и читались вслух на изысканном французском, если книга долго лежала без дела. Элайне пришлось просить взрослых найти заклинание, чтобы сделать её обычным фолиантом.        Но это было не самое страшное. Вместе с книгой пришла отдельная записка от Кассиопеи, написанная бледными, словно выцветшими от времени чернилами. «Для лучшего усвоения материала рекомендуем читать при свете серебряного подсвечника. Истина любит правильное освещение».        Когда Элайна, из чистого любопытства, последовала совету, буквы на странице поползли, складываясь в новые, не предназначенные для детских глаз главы: подробные описания кровавых ритуалов «очищения» линий, генеалогические деревья с пометками «умертвлен за слабость крови» и даже эскизы артефактов, питающихся жизненной силой для поддержания «чистоты» владельца.       Книга была не учебником, а оружием. Она проверяла, потянется ли девочка к этой «запретной» истории рода, и пыталась навязать ей определенный, извращенный взгляд на силу. После этого случая все «подарки» от Блэков проходили двойную проверку у Фило и Элизабет.

***

      Публичная жизнь и карьера в это время, напротив, складывалась блестяще. Элизабет, благодаря своему аналитическому уму и безупречной работе, совершила стремительный карьерный рост в Министерстве. К 1987 году она уже была главным бухгалтером, тихо курируя финансовые потоки половины департаментов.       Юстас стал старшим ликвидатором заклятий в Департаменте магических происшествий и катастроф. Его добродушие оказалось идеальной маской для железной хватки. К ним прислушивались и их фамилия стала синонимом надежности, пусть и с налетом таинственности.       Однако давление ощущалось и в Министерстве. Поллукс, пользуясь старыми связями, иногда «направлял запросы» в отделы, где работали Элизабет и Юстас. Это могли быть просьбы о предоставлении исторических справок по земельным наделам семьи Блэков, что заставляло Элизабет копаться в архивах, или внезапные проверки безопасности после инцидентов в отдаленных районах, куда выезжала команда Юстаса.       Это был способ напомнить: мы видим вашу карьеру, мы можем ее как облегчить, так и осложнить. Элизабет парировала это безупречной работой, а Юстас нарочитой, дружеской открытостью с проверяющими, которая сбивала с толку и разоружала.        Фонд под руководством Лукреции и Маршалла стал легальным щитом и нелегальным арсеналом. Под видом исследований по защите от темных артефактов и восстановительной магии там велась титаническая работа. Параллельно фонд стал местом притяжения для «неудобных» талантов: бывших сотрудников, магглорожденных изобретателей и изучавших магию других рас.

***

      Круг союзников укреплялся. Поездки к Тонксам были отдушиной. Нимфадора стала для Элайны чем-то большим, чем просто старшей подругой. Она была живым воплощением бунта против удушающих традиций. Четверокурсница показала девочке свой телесный патронус, говоря, что научит и ее позже. Именно она, смеясь, показала пару негласных, но эффективных приемов уличной магии, «которые не учат в Хогвартсе». - Патронус - это не просто заклинание, - говорила Нимфадора, ее волосы в тот день были цвета спелой вишни. - Это твоя внутренняя суть. То, что защищает тебя изнутри, когда все плохо. У меня это заяц-русак: быстрый, непредсказуемый и всегда настороже. А у тебя, я думаю, будет что-то… грациозное, но с когтями. - Почему с когтями? - улыбнулась Элайна. - Потому что ты, малышка, несмотря на всю эту аристократическую стойкость, умеешь за себя постоять. Не давай никому сделать из тебя просто красивую картинку. - А если Шляпа отправит меня в Слизерин? - вдруг спросила Элайна, озвучив тихий страх, на что Нимфадора фыркнула. - А что с того? Моя мама была в Слизерине. Факультет - это не тюрьма, а стартовая позиция. Главное помнить кто ты, а не только где ты. И если станешь слизеринкой, просто будь самой крутой и ехидной слизеринкой.       Диггори и Хейвуды с их открытостью и спортивным азартом, стали почти родными. Амос и Юстас быстро нашли общий язык, а юный Седрик, всего на пару месяцев младше Элайны, с рыцарской вежливостью опекал ее, вызывая у девочки смесь восхищения и легкого раздражения.       Пенни и Нимфадора, будучи одногодками, в основном проводили время вместе, зато Седрик, Элайна и Беатрис построили хорошее трио. Седрик Диггори, с его врожденным чувством справедливости и спокойной уверенностью, стал девочкам кем-то вроде младшего брата, которого нужно опекать, хоть он этого и не просил, да и был не так уж и младше. Он с серьезным видом давал им советы по квиддичу и всегда был готов помочь.       Макмилланы, Боунсы и Абботты составляли надежный круг «старых денег», которые видели в Фоули не выскочек, а ценных, умных союзников в противостоянии с набиравшим силу консервативным крылом, где все громче звучал навязчивый голос.       Помимо дружеских визитов, были и обязательные светские мероприятия. Благотворительные аукционы, садовые приемы и зимние балы у старых семей. Здесь Элайна оттачивала умение вести беседу, из которой нельзя вынести ничего, кроме впечатления о манерах. Она училась улавливать настроение в комнате, замечать, кто с кем обменялся взглядом, а кто избегает разговоров.

***

       Годы текли, Элайна росла, становясь старше и приобретая острый, насмешливый характер. Она училась сочетать безупречную светскую леди и веселую и ехидную подругу для друзей, вдумчивую и пытливую ученицу для преподавателей. Но внутри крепчал стальной стержень, выкованный из прагматизма Фоули, гордости Блэков и личной боли от утрат. Она знала, что ее мир - это тонкий лед над бездной тайн.        Обучение Элайны приобрело двойное дно. Помимо стандартной школьной программы с частными преподавателями и обучения полетов, были и другие уроки. Элизабет и Юстас начали строго контролируемое изучение темных искусств и защиты от них. Они разбирали принципы действия заклятий, историю их создания и защиту от них. Элайна схватывала на лету и в ее личном дневнике детские зарисовки граниан соседствовали со принципом работы заклинаний.       Стандартная учеба для подготовки к первому курсу давалась ей по-разному. С травологией, историей магии, защитой от темных искусств и заклинаниями проблем не было. А вот зельеварение, трансфигурация и астрономия…       Зельеварение было ее личным вызовом. Она с трудом запоминала теорию, а котел то и дело выдавал неожиданные результаты: зелье храбрости однажды окрасило Фило в ярко-оранжевый цвет, а попытка сварить простейшее снотворное закончилась тем, что все растения в теплице на сутки впали в подобие зимней спячки. Юстас шутил, что у нее слишком импульсивные руки для тонкой работы.        Салливан углубился в магозоологию и ботанику. Его пристанище на заднем дворе поместья пополнялся всё более редкими и странными созданиями, которых он находил с лёгкостью. Пип был его главным союзником и проводником в мир магии земли. Грим, всеобщий любимец, рос в атмосфере любви, которая должна была компенсировать тени прошлого.       Иногда Салливан даже позволял Гриму ползать среди своих «подопечных», внимательно следя, чтобы ни одно существо не причинило малышу вреда. Это было почти символично: мир, который он собирал из зверей и растений, должен был быть безопасным.       Как-то раз, наблюдая, как Салливан уговаривает побег растения раскрыть бутон, Элайна спросила: - Тебе не страшно? Что твое увлечение проявится и в этом? - Она махнула рукой на его пожитки - Не в книгах или артефактах, а в живом? Салливан не оторвался от растения. Его голос был задумчивым. - Тетя Ция говорила, что «одержимость» - это просто острое внимание. Как зрение у совы или слух у летучей мыши. Папа и тетя Лиззи направляют его на магию, а я… я направляю его на них. - Он кивнул на цветок и на жужжащего в углу магического жука.       Он посмотрел на сестру, и в его глазах Элайна увидела уже осознанного ребенка. Она обняла его за плечи, чувствуя странное облегчение.

***

       Начало июля 1988 года было тёплым и тихим. За неделю до одиннадцатого дня рождения Элайны, за завтраком в солнечной столовой поместья, в окно с лёгким стуком врезалась сова, которая несла конверт из плотного пергамента цвета сливок с гербом Хогвартса.       Все замерли. Элизабет сняла письмо, ее пальцы чуть дрогнули. Она медленно протянула его через стол дочери. Элайна ждала этот момент годами, представляя, каким он будет. Но сейчас, держа в руках плотный пергамент, чувствовала не только восторг, но и легкую, холодную тяжесть в груди. Она развернула конверт и ее серо-карие глаза пробежали по долгожданным строчкам. "Мисс Э. Фоули Спальня у Западного Крыла на третьем этаже Поместье Фоули Сассекс       Мы рады сообщить, что Вам предоставлено место в Школе чародейства и волшебства..." - Хогвартс, - прошептала она, и в ее голосе звучала целая гамма чувств: предвкушение, вызов, и легкая грусть по окончанию детства, которое, по правде говоря, закончилось для нее давно. - Наконец-то.       Взгляд скользнул по списку книг и мантий. Через несколько месяцев она наденет одну из них. Желто-черную? Серебристо-зеленую? Сине-бронзовую? Или алую с золотом?        Она вспомнила слова Вальбурги: «Факультет определит, с кем тебя будут сравнивать первые семь лет твоей публичной жизни». Шляпе предстояло разобраться в этом клубке, а ей прожить то, что Шляпа выберет.       Она подняла взгляд на семью. На мать, в глазах которой читалась гордость, на дядю Юстаса с его ободряющей ухмылкой. На Лукрецию, Маршалла, маленького Грима и на Салливана, который смотрел на нее с взрослым не по годам пониманием.       Хогвартс был не просто школой. Это ворота в мир, который так долго был для нее историями из воспоминаний. Это будет публичная диагностика ее сути, которую тут же растащат по косточкам и Блэки, и светское общество. Поле для завязывания союзов, испытания сил и, конечно, пристального внимания со стороны тех, для кого ее поступление на определенный факультет станет чуть ли не политическим заявлением.       Радость и разговоры в столовой казались тихими. Она посмотрела на свои руки, уже не такие детские, с пальцами пианистки и тонкими, но цепкими ладонями будущего игрока в квиддич. Одной из этих рук она водила пером по схеме запретного заклинания, а другой гладила гриву граниан.       За окном поместья, в безопасных пределах чар, как раз летала пара граниан, их граниан. Свободных, сильных, зарисованных на гербе. Теперь ей предстояло взлететь самой и не из-под крыла матери или тени семьи, а по своей собственной траектории.       Глядя на семью, Элайна чувствовала лишь уверенность. Пусть смотрят, пусть судят. У нее за спиной поместья, центр, семья, эльфы и знание таких тайн, от которых у них волосы встали бы дыбом. Хогвартс был не испытанием, ведь она была готова. Пусть Шляпа попробует выбрать не то.       Детство, отмеренное стенами поместья, уроками и тайнами, приобретало новую форму. Хогвартс манил свободой, но она-то знала, что эта свобода будет под микроскопом, а факультетский цвет на мантии будет истолкован. «Пуффендуй, как Фоули или Слизерин, как Блэки? А может, что-то иное?».       Мысли крутились у нее в голове, но она не боялась. Она жаждала выйти на арену, наконец-то увидеть тех, с кем ей предстоит либо дружить, либо соперничать, и показать им, из чего сделана наследница двух древних домов.       Тем более поддержка у нее уже была. Нимфадора и Пенни будут уже на пятом курсе, когда Элайна поступит на первый, зато Беатрис поступит как раз вместе с ней. Седрик, которому одиннадцать исполнится только осенью, поступит лишь в следующем году. Маленьким Ханне, Салливану и Эрни до поступления еще долго, так что девочка о них пока особо и не задумывалась.