1. Les Silences de Hogwarts

      Хогвартс-экспресс, наконец, вынырнул из осенних туманов и замер, тяжело пыхтя, у темной платформы. Ночь пахла сосной, влажной землей и сладчайшим, головокружительным обещанием чуда. Голос Хагрида, перекрывающий гам учеников, прозвучал как раскат добродушного грома: - Первокурсники! Первокурсники ко мне! Не бойтесь, ступайте!       Элайна, держась поближе к Беатрис, шагнула в прохладную ночь. Ее взгляд скользнул по гигантской фигуре лесничего. Он был именно таким, каким его описывали: огромным, бородатым и добрым. Пока Нимфадора и Пенни, махнув им на прощание, уходили к каретам, первокурсников Хагрид повел вниз, к темной глади озера. - По четыре в лодку! Садитесь аккуратнее! - гремел Хагрид, указывая на флотилию лодок, что само по себе казалось чудом.       Лодка, в которую они сели с Беатрис, качнулась, приняв еще двух мальчиков, одного тихого и осторожного и другого, рыжего и веснушчатого, с любопытно бегающими глазами. Никто не разговаривал. Все были слишком поглощены моментом, когда Хагрид скомандовал: "Вперед!".       Лодки дружно рванули с места, скользя по черной воде, и перед ними, как из самой ночи, вырос замок. Десятки башен вздымались в ночное небо, бесчисленные окна горели тёплым, приветливым светом, отражаясь в воде. Замок казался одновременно неприступной крепостью магов и гостеприимным домом, которого она ждала.       Воздух вырвался из груди Элайны коротким, неслышным «ах». Никакие рассказы, никакие картины не могли подготовить к этому. Это была не архитектура, а воплощённая магия, мощная, древняя и абсолютно реальная. Она чувствовала кожей лёгкое покалывание, будто воздух был насыщен статическим электричеством. - Ничего себе… - прошептала Беатрис, сжимая ее руку. - Да... - только и смогла выдавить Элайна, и в этом слове была вся гамма чувств: благоговение, ликующая победа и тихое, сокровенное ожидание, что вот сейчас начнется самое важное.       Поднимаясь по лестницам, девочка ловила себя на том, что идет слишком близко к Беатрис, почти задевая ее локтем. Замок был огромным, ночным и живым, и от этого хотелось смеяться и кричать от восторга, делясь им с близким человеком. Они были здесь впервые, им было всего одиннадцать, и все происходящее казалось самым прекрасным приключением, какое только можно вообразить.       Вестибюль замка оглушал гомоном и эхом шагов по каменным плитам. Тут их взяла под опеку профессор Минерва Макгонагалл. Её появление заставило даже самых разговорчивых замолчать. Высокая, прямая, с собранными в тугой пучок волосами и взглядом, способным заморозить пламя, она была воплощением строгого порядка. - Добро пожаловать в Хогвартс, - ее голос разрезал тишину. — Церемония Распределения начнётся через несколько минут. Пока вы ждёте, прошу вести себя подобающим образом. Факультет, в который вас определит Шляпа, станет вашим домом на семь лет. Удачи.       Затем они вошли в Большой зал, который сразил наповал. Старшекурсники за факультетскими столами выглядели почти взрослыми. Они сидели свободно, смеялись громче, переговаривались не стесняясь. Элайна почувствовала себя неожиданно маленькой и выпрямила спину, словно старалась выглядеть старше, чем была. Она поймала себя на мысли: Скоро и я буду знать все эти шутки. Скоро и для кого-то я буду выглядеть такой же уверенной и взрослой. Эта мысль обожгла ее изнутри сладким, нетерпеливым огнем.       Она замедлила шаг, впитывая масштаб: парящие к небесам свечи, звездное небо на потолке, длинные столы, за которыми сидели ученики, и высокий учительский стол. Она искала знакомые лица: Нимфадору с ее розовыми на тот момент волосами и Пенни, сияющих в желто-черном море Пуффендуя. Профессор Макгонагалл развернула длинный свиток. - Когда я назову вашу фамилию, вы подойдете, наденете Шляпу и сядете на табурет для Распределения.       Имена пошли одно за другим. Элайна стояла, сохраняя безупречную осанку, но внутри всё сжалось в тугой комок. Она слышала, как Шляпа выкрикивает решения: Вот Хейди Макэвой отправилась к пуффендуйскому столу. Люциан Боул, с высокомерно поднятым подбородком, получил «Слизерин!» почти мгновенно. Эндрю Керк последовал за ним.              Элайна украдкой посмотрела на Беатрис. Та теребила край мантии, как делала всегда, когда волновалась. Этот жест был таким привычным, почти домашним, что Элайна поймала себя на странной мысли: если с Беатрис что-то случится, мир станет неправильным.       Услышав свое имя, Беатрис, побледнев, как мел, поплелась вперед. Шляпа опустилась ей на глаза, закрыв их полностью. - Хм… - раздался задумчивый голос. - Жажда доказать, что ты не просто тень и показать упорный труд и верное сердце. ПУФФЕНДУЙ! - Почти сразу получив решение, Беатрис сняла Шляпу с выражением огромного облегчения, и почти побежала к своему столу, где ее тут же обняла сияющая Пенни. - Элайна Фоули!       Тихий гул пробежал по залу. Она почувствовала, как на нее обрушивается волна взглядов. Она вышла вперед, ее шаги были почти ровными, а лицо спокойной маской. Надев большую, потрепанную Шляпу, она погрузилась в полумрак. «О-о-о… Интересно, - прозвучал тихий, задумчивый голос. - Очень интересно. Амбиции? О, да, целое море, но ты так искусно их прячешь…. Кровь, зовущая к власти и учащая служить семье. Куда же тебя? В Слизерин? Нет, твоя верность людям, а храбрость не в безрассудстве, а в готовности и в тебе есть место… для доброты. Негромкой, избирательной, но настоящей. Лучше всего... ПУФФЕНДУЙ!»       Последнее слово Шляпа прокричала на весь зал. Аплодисменты за пуффендуйским столом были самыми громкими, там уже сидели ее друзья. Она сняла Шляпу, и на ее губах, наконец, дрогнула настоящая, не сдержанная улыбка. Не Слизерин, не ярлык с первого дня. Она направилась к столу, чувствуя, как с плеч спадает тонна ожиданий. Следом за ней, «ПУФФЕНДУЙ!» получил и Энтони Рикетт.       Сидя за столом Пуффендуя, Элайна позволила себе наконец расслабиться. Ее окружил теплый гул голосов, звон ножей и вилок, смех. Пенни тут же пододвинула к ней блюдо с жареной картошкой. - Добро пожаловать, Лайни! - крикнула она через шум. - А ты, Би, - она потрепала по коротким волосам сияющую Беатрис, - сразу поняла, куда тебе дорога!       Когда последний первокурсник был распределен, профессор Макгонагалл поднялась, чтобы начать традиционную речь о правилах. Но прежде она сделала паузу. - У нас есть важное объявление. В этом году курс «Защиты от Темных Искусств» будет вести новый преподаватель. Пожалуйста, поприветствуйте профессора Патрицию Рейкпик.       Из-за учительского стола поднялась женщина, которая не была похожа на обычного профессора, это была всемирно известная «разрушительница проклятий», работавшая на банк Гринготтс. Патриция Рэйкпик несла себе ауру не библиотечной пыли, а приключений и опасности.       Одетая практично, но с явным волшебным привкусом, она носила коричневую рубашку с длинным рукавом и брюки с текстурой драконьей чешуи, а также кроваво-красный жилет. На одежде был приколот декоративный Глаз Гора, высокие сапоги, белые перчатки и два светло-коричневых ремня на талии, один из которых держал кожаную кобуру для палочки. Ее взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по залу, и казалось, он за секунду просканировал каждого.       Она кивнула и села. Ее появление, краткое и емкое, произвело эффект разорвавшейся бомбы. За столом Пуффендуя Пенни прошептала младшим: - Это же легенда! Она одна обезвредила Проклятый водопад в Болгарии! Говорят, Дамблдор лично ее выписал.       Элайна молча наблюдала за новой профессоршей, в тайне восхищаясь ей и ее внешним видом. Пенни же восхищалась статусом Рейкпик в мире магии, для нее Патриция была «звездой». Тонкс считала профессоршу "потрясающей" и ее привлекал тот факт, что Патриция была бунтаркой в школьные годы и не следовала скучным правилам. Поскольку Дора уже в то время мечтала стать мракоборцем, она видела в Ракпик идеального учителя.       И тут, по мановению руки, на пустых золотых тарелках появилась еда. Пир, как и обещали, был волшебным. Элайна старалась сразу запомнить лица своих сокурсников.Их было восемь: пятеро мальчиков и три девочки.       После пира их повела улыбчивая Пенни, ставшая старостой. Они спустились в подвал, миновали пахнущую выпечкой кухню и остановились у огромных бочек. После того как она произнесла пароль, самая большая бочка отъехала в сторону с тихим скрипом, открыв туннель. - Добро пожаловать, - сказала Хейвуд, и в ее голосе звучала неподдельная нежность к этому месту. - Здесь вы можете отдыхать, учиться, общаться. Спальни девочек на втором этаже, мальчиков на первом.       На диванах, пуфах и просто грудах подушек, уже располагались старшекурсники. Кто-то читал, кто-то общался, а несколько студентов увлеченно играли в волшебные шахматы и плюй-камни.        Ее новым домом стал Пуффендуй, вход в который располагался рядом с кухнями, за большой горой бочек, где нужно было выстукивать ритм для прохода. Интерьер был уютным, теплым, полным диванов и растений. Полки ломились от всевозможных книг. - Здесь всегда можно найти помощь, - сказала пятикурсница, и ее слова звучали как факт. - Если что-то не получается, спросите у любого.        Спальня оказалась круглой комнатой, как барсучья нора, с полукруглыми окнами, тремя кроватями, пейзажами на стенах, диванами, тумбочками, а также книжными шкафчиками. Хейди мгновенно завладела пространством, разбрасывая вещи и забрасывая всех вопросами. Беатрис, немного смущенная, устроилась слева от входа и открыла свой альбом, начав набрасывать вид спальни.       Элайна методично разложила вещи: учебники на полку, одежду в шкаф. Последним она достала футляр с палочкой и поставила его на тумбочку, чтобы он был под рукой.       Устроившись, Хейди Макэвой, казалось, излучала энергию целого отряда квиддичных комментаторов. Диалог длился пару минут, пока Элайна не услышала, как ухнула сова в клетке.        Элайна выпустила Селест полетать. Сова, гордо взмахнув крыльями, облетела комнату и уселась на спинку кровати, ее черные глаза полуприкрылись. - Ой, какая классная! - воскликнула Хейди. - А моя, знаешь, сычик… он такой маленький!       Девочка лишь улыбнулась, погладив Селест по голове. Сова, словно поняв, тихо щелкнула клювом и аккуратно прильнула к руке.       Перед сном, глядя на темные очертания замка за окном, Элайна отдыхала после первого дня. Она открыла глаза и в последний раз взглянула на очертания комнаты. Где-то в замке бродили призраки, менялись лестницы, спали портреты. Завтра начнутся уроки, а сегодня… она была просто ученицей, засыпающей под убаюкивающий шепот старого, мудрого замка.

***

      Первый луч солнца, пробившийся сквозь окно, упал прямо на лицо Элайны. Хейди посапывала, уткнувшись носом в подушку, а Беатрис уже ворочалась, тихо шурша страницами своего альбома, куда она, видимо, что-то записала еще до рассвета.       Элайна поднялась, подошла к окну. Замок просыпался. Вдали, над озером, клубился утренний туман, а где-то высоко в башне мелькнула тень, похожая на сову. Она принялась за утренние дела с четкостью: умылась ледяной водой, аккуратно надела свежее школьное платье и мантию, уложила волосы.       За завтраком в Большом зале она получила своё первое расписание из рук Пенни, которая с важным видом раздавала пергаменты. - Трансфигурация, Зельеварение, Защита… Интересно, - пробормотал Габриэль Трумэн, изучая свое. - Главное не опоздать, - философски заметил Герберт, уже намазывая маслом пятый тост.       За стол Гриффиндора с шумом усаживается компания во главе с братьями Уизли. Чарли уже оживленно жестикулировал, разыгрывая Биллу какой-то квиддичный маневр. Перси, напротив, сидел прямо и с напряженным видом раскладывал еду.

***

      Класс замер, когда профессор вошла. Ее взгляд, как скальпель, прошелся по рядам, выискивая малейшую неготовность. - Трансфигурация, - начала она без предисловий, - самое сложное и опасное из искусств, которым вас будут учить в этих стенах. Вы будете менять саму суть объекта. Не его внешний вид, а суть. Одна ошибка в жесте, одна слабая мысль и ваша спичка навсегда останется бесполезным куском дерева с иллюзией металла. Мистер Флит, вы что-то хотели сказать?       Герберт, пойманный на том, что показывал Рикетту заклинание, замер. - Нет, профессор! То есть, да… А если ошибешься сильно? - Сильная ошибка, мистер Флит, - холодно ответила Макгонагалл, - приводит к необратимым сращениям, мутациям материи или, в лучшем случае, к появлению никому не нужного гибрида. Но сейчас задача проста: Превратите спичку в иглу.              Элайна сосредоточилась. Она чувствовала, как магия течет от сердца к кончикам пальцев, сжимающих палочку. Она не просто представляла иглу, она понимала разницу: хрупкая древесина должна стать упругим, однородным металлом, обрести гладкую, холодную поверхность. Ее жест был экономным и точным.       Рядом с ней Беатрис шептала заклинание, а ее спичка чуть задымилась аккуратно меняя цвет. У Хейди спичка, став тоньше, и вовсе чуть не взлетела в воздух. Спичка Элайны лежала неподвижно. И медленно начала менять цвет с деревянного на стальной, вытягиваясь и заостряясь. Через минуту на парте лежала не идеальная, но более-менее узнаваемая игла.       Профессор Макгонагалл, проходя мимо, остановилась на секунду. Ее взгляд скользнул по игле, потом по лицу Элайны. - Приемлемо, мисс Фоули, - произнесла она, и в ее голосе прозвучала тень чего-то, что могло быть одобрением. - Пять очков Пуффендую за первую успешную трансфигурацию в группе. Продолжайте практиковаться. Остальные, не отставайте.       Элайна почувствовала, как по ее щекам разливается легкий румянец. Это были не аплодисменты в Большом зале, а нечто большее, признание ее умения, первая маленькая победа.       Занятия оказались не такими простыми, как хотелось бы. Заклинания не всегдаа слушались, перо пачкало пергамент, а палочка иногда упрямо выдавала лишь слабую искру. Элайна стискивала зубы и повторяла снова и снова, даже когда рука начинала болеть. Получалось медленно, но каждый крошечный успех она запоминала, как доказательство того, что она здесь не случайно.

***

      Поздним вечером, когда Элайна спускалась в гостиную за забытой книгой, она столкнулась с ним. Вернее, прошла сквозь него.       Ледяная волна, похожая на погружение в озеро в середине зимы, пронзила ее насквозь. Она вздрогнула, но не вскрикнула, лишь резко обернулась. Перед ней парил, мягко покачиваясь Толстый Монах, призрак Пуффендуя. Он был пухлым, добродушным, в потрепанных монашеских одеждах, а его полупрозрачное лицо выражало ленивое любопытство. - Ох-ох-ох, прости, дитя, не заметил! - его голос звучал глуховато, словно из-под земли. - Новенькая? Фоули, кажется? - Да, - ответила Элайна, все еще чувствуя холод внутри костей. - Элайна Фоули. - Знатная фамилия… - он задумчиво потер свой полупрозрачный живот. - У вас в роду был один алхимик, так он пытался превратить чертополох в золото. Надеюсь, ты не столь… радикальна в экспериментах...       Не дождавшись ответа на риторический вопрос, тот перевел тему. - Заходи как-нибудь, побеседуем. А теперь беги, а то Пивз опять задумал напугать первокурсников летающими книгами. Скучно ему.       Он медленно растворился в стене, оставив Элайна стоять еще несколько секунд. Она взяла книгу и пошла к спальне, чувствуя, что Хогвартс начинает медленно открывать ей некоторые из своих бесчисленных дверей.

***

      Четверг начался как любой другой день второй недели учебы. Но в Хогвартсе, как выяснилось, не бывало «обычных» дней. Были лишь затишья перед бурей.        Элайна, вернувшись после ужина в общую гостиную Пуффендуя, предпочла тишину. Она устроилась в углу на мягком диване с легкой, но увлекательной книгой. Беатрис, как обычно, пропала сразу после вчерашних занятий, бросив на прощание лишь невнятное: «Я кое-что проверю».       Элайна не волновалась. Беатрис с ее альбомом все чаще напоминала призрака, растворяющегося в закоулках замка.       В гостиную ворвалась Хейди Макэвой. Ее лицо было искажено не паникой, а чистым, животным ужасом. Волосы растрепаны, глаза выпучены. - Элайна! - ее голос был хриплым шепотом, который резал тишину хуже крика. - Беатрис! Ее... она в картине! Она внутри! Ее картина проглотила!       Книга выпала из рук Элайны. Холодная, знакомая тяжесть опустилась в желудок. Не «ушла, но как обычно вернется». Не «заблудилась, как обычно». «Проглотила». Картина. Как в самых мрачных сказках, которые рассказывала Мими, но только это была не сказка.       Коридоры, по которым они бежали, уже были полны шепота. Группы учеников столпились в отдалении от злополучной галереи, на лицах смесь ужаса и любопытства. Элайна, расталкивая толпу, прорвалась вперед. Картина уже была оцеплена.       Элайна остановилась в нескольких шагах. Ее взгляд скользнул по картине. Обычный пейзаж, ничего необычного, но в воздухе висел едкий, металлический привкус магии, тот самый, что бывает после мощного заклятия. Она посмотрела на застывшее от ужаса лицо и узнала искаженные черты подруги. Внутри все сжалось.       Билл Уизли говорил с профессором Рэйкпик короткими, отрывистыми фразами, и в тоне Патриции не было паники, только холодный, профессиональный анализ. Нимфадора обнимала рыдающую Пенни, но ее взгляд метнулся к Элайне, в нем читалось не просто сочувствие, а тревога и предостережение: «Ты маленькая, не лезь, это опасно».       Их команда, свой круг старших. У них были роли, а она, Элайна, была лишь гостьей, посторонней, которая слишком поздно узнала о беде подруги. Горечь подступила к горлу не из-за ревности, а из-за чувства бесполезности. Она могла стоять и смотреть, как другие пытаются спасти ее подругу, но не могла быть частью этого процесса. Ее отвергли не специально, ее просто в нем не было.       Паника расползалась по замку быстрее пожарища. Если вчера портреты были просто украшением, то сегодня каждый взгляд, брошенный нарисованным персонажем, казался зловещим. Ученики обходили стены длинными дугами, боясь даже краем глаза задеть раму. Шепот в столовой сменился гулкой, напряженной тишиной. Слухи, как ядовитые грибы, росли в этой темноте. "Слышала? Хейвуд колдовала что-то запретное у картины" "Говорят, это знак, что Он вернулся..." "Это проклятие самого замка! Он не любит любопытных!"       Беа не могла передавать сложные сообщения, она была словно заперта за очень толстым звуконепроницаемым стеклом. Она видела и слышала все, но ее попытки «показать» что-то важное часто превращались в хаотичные движения, которые все воспринимали как страдание, а не как информацию.       Администрация во главе с Дамблдором действовала предельно закрыто. Официальных объявлений не делали, что лишь подливало масла в огонь. Вскоре начали избегать не только портретов, но и Пенни Хейвуд.       Ее горе, поначалу вызвавшее волну сочувствия, теперь пугало. Из сияющей, популярной звезды Пуффендуя она превратилась в призрака: бледная, с горящими лихорадочным блеском глазами, она говорила только о сестре, о портретах, о проклятиях. Она рыскала по библиотеке, приставала к профессорам, ее одержимость стала нездоровой, почти пугающей. С ней стало неудобно. И люди, как это часто бывает, отвернулись.       Элайна видела страх в глазах однокурсников, сочувствие на словах и быстрое отступление на деле. Она видела, как боль Пенни превращается в изоляцию. И она понимала главное: кто-то или что-то внутри Хогвартса активировало древнюю защиту и если это могло случиться с Беатрис на второй неделе учебы, это могло случиться с кем угодно и когда угодно.       В тот вечер, лежа в своей кровати в пуффендуйской спальне, где теперь пустовала кровать Беатрис, Элайна смотрела в темноту. Ее яркую подругу украли прямо из коридора. И профессора и всемогущий Дамблдор явно не справлялись или не торопились справляться.       Она повернулась на бок, к тумбочке, где лежало начатое письмо. "В Хогвартсе все хорошо, замок великолепен.…". Ложь, трусливая ложь. Что написать? Правду? Что подругу поглотила картина? Что администрация бездействует? Что в стенах школы таится что-то, способное на такое? Они примчатся, поднимут скандал... Или сочтут это странным несчастным случаем в опасном мире, в который она сама так рвалась? Мысль о спасении извне умерла, не родившись.       Отложив идею просить спасения у семьи, девочка решила пытаться разобраться самой. У Письмо будет другим. Более общим. А правду она напишет, когда поймет, с чем имеет дело. Засыпая, Элайна в последний раз взглянула на пустую кровать Беатрис, не задумываясь, что старшие давно все знают.

***

      Элайна не могла ворваться в круг со своими вопросами - это было бы нарушением неписанных правил. Вместо этого она стала тенью, наблюдателем. Старшие не любили, когда младшие лезли туда, где было опасно, сложно и по-настоящему серьезно. Поэтому в библиотеке она садилась за столик в дальнем углу зала, откуда был виден привычный стол старшекурсников, заваленный книгами о портретной магии и проклятиях обмена.       Она записывала названия томов, которые они брали: «Анимация неживого: границы сознания», «Симбиоз души и холста». Она не понимала и трети прочитанного, но аккуратно переписывала все в дневник, оставляя рядом вопросы и догадки.       Однажды она заметила, как Мерула Снайд неохотно подошла к их столу. В руках у нее была странная книга в темном кожаном переплете, без названия на корешке. Девушка почти бросила ее на край стола, что-то резко сказала и тут же ушла, будто боялась задержаться рядом с их отчаянными попытками разобраться в происходящем.       Элайна все это видела, и да, она подслушивала. Запоминала обрывки фраз, имена, слова, смысл которых пока ускользал. Ее дневник постепенно наполнялся списками книг, схемами, неровными стрелками и догадками о природе проклятия. Она часто тихо советовалась с Хейди, единственной, кто не отмахивался и не пугался. Дора и Пенни ни за что не позволили бы им заниматься подобным.       Однако, информации почти не находилось. Одиннадцатилетним девочкам было трудно уследить за старшими, которые исчезали по вечерам, говорили намеками и пользовались словами вроде «Хранилища». Иногда Элайне казалось, что она стоит перед закрытой дверью, слышит голоса по ту сторону, но не может разобрать ни слова. И все же они продолжали, так как быть тенью лучше, чем ничего не делать.

***

      Даже урок полетов, которого Элайна так ждала, обернулся провалом. Метла в ее руках казалась непослушной, деревянной колодой. Она не могла сосредоточиться на командах мадам Трюк, ее взгляд постоянно ускользал к окну, за которым лежал путь к Запретному лесу, месту, где, по догадкам, могла скрываться причина проклятий. Когда она наконец оттолкнулась от земли, ее полет был не стремительным взлетом будущей охотницы, а неуверенным, покачивающимся парением. - Фоули, держи спину прямо и смотри вперед, а не по сторонам! - крикнула мадам Трюк.       Но Элайна не могла. Ее ум был занят не ветром и скоростью, а загадкой. Ее навыки, и все, чему ее учили, оказалось бесполезным, потому что настоящая битва происходила не на летном поле, а в библиотеках, в намеках призраков и в темных уголках разума, где складывалась картина древней магии.       Она приземлилась, спотыкаясь. Унижение горело на щеках. Она, которая мечтала быть охотником, которая тренировалась с Маршаллом, не могла даже нормально подняться в воздух. Вспомнила Юстаса, кричащего с веранды: «Выше, племянница! Ветер боится смелых!».       А теперь она не могла нормально оторваться от земли на трех метрах. Она отчаянно хотела быть блестящей, для себя, для семьи, чтобы ее первые успехи стали их маленькой победой после всех потерь. А вместо этого она терпела фиаско на глазах у всего курса, и ее ум был занят не полетом, а призраком подруги, заточенной в краске. Хейди тут же окружила ее потоком ободряющих слов, но Элайна лишь молча кивала.       Когда она рассказывала Беатрис, вернее, ее изображению, о провале на полетах, рядом появился Почти Безголовый Ник. Он проплыл мимо, церемонно поклонился и остановился у соседнего портрета. - Добрый вечер, мисс Фоули. Вы снова навещаете несчастную мисс Хейвуд? - его голос звучал меланхолично. - Да, сэр. Вы тоже ее навещаете? - О, да. Мы, призраки, чувствуем особую… связь с теми, кто застрял между мирами. Ей одиноко. Ваши рассказы - это лучики света в темноте. - Он печально покачал головой. - Но предупреждаю вас, дитя: не пытайтесь пробить это стекло. Живая магия может разорвать хрупкую ткань картины, а ее сознание… растечется, как чернила в воде. Ваша профессор Рэйкпик права. Иногда лучшее, что можно сделать - это быть тихим маяком, а не бурей. - Ждать, пока она сойдет с ума окончательно? - резко спросила Элайна, и ее собственный тон ее удивил. Ник вздохнул. - Ждать, пока те, кто обладает нужными знаниями и силой, найдут ключ. А до тех пор напоминать ей, кто она и зачем должна вернуться. Это благородная задача. Возможно, даже более благородная, чем безрассудный героизм.       Он уплыл, оставив Элайну с тяжелыми мыслями. Эти посещения стали ритуалом. Она приходила, когда знала, что Пенни на уроке или у профессора Рейкпик, садилась на холодный каменный пол у стены напротив и начинала говорить. Она рассказывала о том, как Хейди чуть не сожгла ей мантию на заклинаниях, о том, что Габриэль Трумэн тайно пишет стихи, о темах уроков. В тишине коридора, она могла быть хоть чем-то полезной. Голосом из мира, который медленно ускользал от Беатрис.

***

      Ночью тишина в спальне становилась невыносимой. Раньше ее нарушало тихое посапывание Беатрис или шуршание карандаша по бумаге. Теперь Хейди засыпала мгновенно, а Элайна лежала, уставившись в темноту, где угадывались очертания пустой кровати. Мысли кружились, как назойливые мухи: «Что она чувствует? Ей страшно? Она нас слышит? А что, если ее уже нет, а мы разговариваем с пустым холстом?»       Иногда ей казалось, что она сходит с ума. Она ловила себя на том, что шепчет вопросы в пустоту и в ответ лишь скрип половиц и далекие вздохи замка. Тогда ее охватывала детская, беспомощная ярость. Она сжимала кулаки под одеялом, кусала губу, чтобы не расплакаться. Она, Элайна Фоули, которая должна была держать лицо, просто не знала, что делать. И это незнание было страшнее любого учебника.       Учеба начала страдать. На зельеварении у Снейпа она, обычно внимательная, трижды перепутала порядок добавления игл дикобраза и толченого рога улитки. Зелье храбрости вместо золотистого оттенка приобрело грязно-зеленый цвет и начало пузыриться с угрожающим шипением. - Десять очков с Пуффендуя за невнимательность и угрозу безопасности класса, - прошипел Снейп, появляясь за ее плечом. Его глаза буравили ее, будто видя не ошибку, а слабость. - От вас, учитывая вашу… репутацию, я ожидал большего.       Эти слова жгли сильнее, чем летучий перцовый сок от взорвавшегося зелья соседа. Она не слышала ехидного хихиканья со стола Слизерина, а чувствовала лишь стыд. Она подвела не только себя, но и факультет, и ту самую «репутацию», которая висела на ней тяжелым грузом. Девочка беспомощно смотрела на зеленую жижу в котле, и ей хотелось просто выбросить все к чертям и убежать.       Хейди Макэвой, несмотря на свой неугомонный характер, оказалась удивительно чуткой. Однажды вечером, когда Элайна в сотый раз безуспешно пыталась понять тему по истории, глядя в учебник невидящим взглядом, та тихо подсела. - Просто устала, - автоматически ответила она, перечеркивая написанное. - Бред. Ты переживаешь за Беа, и я тоже. - Хейди не стала ходить вокруг да около. - Но знаешь что? Она бы очень расстроилась, узнав, что ты заваливаешь учебу. Она же восхищалась, как ты все делаешь правильно.       Эти простые слова, такие детские и такие точные, пробили брешь в обороне. У Элайны вдруг предательски запершило в горле, а глаза наполнились слезами. Она отвернулась, стиснув зубы. - Я… я не знаю, как не думать об этом, - выдавила она шепотом, и в ее голосе прозвучала вся накопленная беспомощность одиннадцатилетнего ребенка, столкнувшегося с непонятным взрослым злом.       Хейди просто обняла ее за плечи, неловко, но искренне. - А ты и не переставай думать! Думай! Но параллельно делай вот эту дурацкую домашку, а то я одна вообще ничего не пойму. Представь, мы обе отчислимся, а Беатрис выберется и будет смеяться над нами!       Это было не решение проблемы, а крошечная соломинка. Но в тот вечер, делая задания под непрерывный поток комментариев Хейди, Элайна почувствовала, как каменная тяжесть в груди хоть на чуть-чуть, но сдвинулась.

***

      К ноябрю Элайна все чаще ловила себя на том, что стоит на границе чужих разговоров. Однажды она услышала, как Диего и Пенни обсуждают что-то вполголоса у камина. Слова «Хранилище», «Р» и «Запретный лес» зацепились за слух. Элайна сделала шаг ближе, и разговор оборвался. Пенни подняла на нее взгляд, виноватый и одновременно тяжелый. - Лайни, иди лучше к Хейди, - мягко сказала она. - Это… не для первокурсников.       И это ранило. Не запрет или страх, а тихое, негласное решение, принятое за нее: ты еще не готова.       Ужин в Большом зале в канун Рождества был жутковатым. За длинными столами сидели небольшие горстки учеников, и пустые места звенели тишиной громче, чем любой разговор. Элайна сидела рядом с молчаливой Пенни, которая лишь перебирала вилкой пюре. - Моя мама прислала подарки, - тихо, почти в пространство, сказала Лайни. - На всех.              Пенни ничего не сказала, лишь кивнула. Элайна посмотрела на свой сверкающий бокал с соком и подумала о Сассексе. О свете в гостиной, о смехе Юстаса, пытающегося надеть бумажную хлопушку на Салливана, о запахе имбиря и корицы от пирогов. Она скучала дико, до боли в горле.       Но мысль о том, чтобы уехать, праздновать, пока Беатрис заточена в двух измерениях холста и страха, казалась ей чудовищным предательством. Она поймала взгляд Мерулы Снайд, сидевшей в одиночестве за столом Слизерина. Та холодно наблюдала за их унылой компанией, и Элайне вдруг показалось, что в ее взгляде нет презрения, а лишь то же самое, тяжелое понимание.

***

      После возвращения с зимних каникул в школе стало тревожнее. Сначала это были лишь шепоты: кто-то не вернулся с прогулки, кто-то слишком долго не выходил из коридора с портретами. А потом случилось еще несколько случаев: ученики пропадали, а находили их уже внутри картин, бледных, дезориентированных, с пустым взглядом, словно часть их самих осталась по ту сторону холста.       Школа больше не тянула. По замку разнеслось объявление о введении строгого комендантского часа. После ужина все ученики должны были немедленно возвращаться в гостиные своих факультетов. Коридоры пустели раньше, чем гасли факелы, а старосты патрулировали этажи с таким видом, будто сами не до конца понимали, от чего именно должны защищать младших. Старшие собирались группами, перешептывались в углах, Диего Каплан, Пенни и Нимфадора уходили после отбоя, Элайна знала это, даже если делала вид, что не замечает. Она знала: они что-то ищут. Или кого-то, но ее туда не брали. Ни разу.       Для Элайны это стало неожиданно болезненно. Теперь времени стало меньше, а расстояние заметнее, замок стал больше, а она меньше. Вечерами гостиная Пуффендуя казалась тесной, полной голосов и движений, но в этой суете ей не хватало одного-единственного человека. Она старалась не жаловаться, не выглядеть слабой, но иногда, лежа в кровати, считала удары часов и думала о том, что опасность в Хогвартсе - это не только темные коридоры и проклятые картины, но и то, как легко можно отдалиться, даже находясь совсем рядом.       В марте Пенни с друзьями наконец разрешили проблему. Элайна чувствовала облегчение и бесполезность в одно время: подругу спасли, но она сама никак не помогла, возможно даже мешалась.       Беатрис буквально вывалилась из рамы на каменный пол в руки Пенни. Элайна, застывшая в нескольких шагах, увидела то, что другие, может быть, не заметили в хаосе. Беатрис открыла глаза и это были глаза человека, который слишком долго смотрел в абсолютную пустоту.       Когда Пенни попыталась ее обнять, девочка не отпрянула, просто не ответила. Как будто душа, вернувшись в тело, забыла, как им управлять. Сама Беатрис поначалу находилась в шоковом состоянии, плохо понимала, где находится, и дрожала от холода.       Оставшиеся месяцы давались Беатрис тяжело. Долгое заточение исказило ее восприятие мира: она часто замирала посреди коридора, будто забывая, куда шла, путалась в днях недели и вздрагивала от каждого хлопка двери. Хотя она снова была среди живых, Хогвартс перестал быть для нее домом. Портреты, прежде казавшиеся безобидными, теперь вызывали у нее физическую тревог, Беатрис старалась идти как можно дальше от стен и всегда выбирала места спиной к выходу.       Пенни не отходила от нее ни на шаг. В ее заботе было что-то отчаянное, почти виноватое, словно она пыталась компенсировать не только потерянные месяцы, но и то, что сама уцелела. Элайна помогала, чем могла: приносила конспекты, сидела рядом на уроках, говорила за двоих, когда Беатрис терялась. Но даже здесь она ощущала себя на шаг в стороне: главные решения принимали старшие, профессора, те, кто «знал больше» и «имел право». Теперь девочкам казалось, что восхищение старших подруг Хогвартсом было фальшивкой.

      В июне, на итоговом пиру в Большом зале, царило оживление. Свечи под потолком горели особенно ярко, смех перекрывал музыку, а факультетские столы гудели разговорами. Элайна сидела между Хейди, с набитым ртом увлеченно доказывавшей, что победа Слизерина была «абсолютно ожидаемой», и Беатрис. Блондинка сидела очень прямо, ела маленькими, механическими кусочками. На ней была простая черная мантия, хотя форма уже не была обязательна. Глаза ее были одновременно присутствующими и отсутствующими, смотрели на стол, но словно видели что-то другое. - Беатрис, передай, пожалуйста, соус, - тихо сказала Элайна.       Она молча подвинула кувшин, не взглянула, но двинула. И для них в этом простом, автоматическом ответе было больше надежды, чем во всех победных очках за год. Это был хрупкий, ледяной, но все же мост.              После случившегося Беатрис все чаще тянулась к одиночеству. Она уже не была той восторженной девочкой, какой приехала в Хогвартс в сентябре. Чрезмерная опека Пенни начала ее тяготить, и она все чаще предпочитала тихое присутствие Элайны, иногда Хейди, без расспросов, без попыток «исправить».       Элайна посмотрела на сияющее лицо Дамблдора, на ликующие лица однокурсников, на свою тарелку с десертом. Первый год в Хогвартсе подходил к концу. Он не был таким, как в ее мечтах.       Не было головокружительных успехов в квиддиче, не было легкого завоевания авторитета. Вместо этого: страх, беспомощность, ошибки и тяжелая, почти незаметная работа по склеиванию подруги, день за днем, слово за словом, молчание за молчанием.        Было знание, что замок таит в себе темные секреты, и она теперь была частью этой тайны. Была верность и был этот тихий, едва уловимый мост, протянутый к Беатрис через пропасть ее молчания. Элайна знала: если он однажды рухнет, она всё равно попробует построить его снова, все же Шляпа не ошиблась.