Часть 4 Воскресенье день варенье

Сон навалился душным, тяжелым одеялом. Но вместо привычного запаха хвои и старого дома я вдруг почувствовал аромат разогретого песка и морской соли. Солнце палило нещадно, заставляя щуриться. Я стоял на бесконечном золотистом пляже. Рядом со мной, касаясь плечом моего локтя, шла Катя Смирнова. На ней был легкий сарафан, а в волосах — смешинка. Она выглядела совсем не так, как в школе: без своей колючей брони, без вечного желания кого-то уколоть. — Знаешь, Тош, — промурлыкала она, прижимаясь ко мне почти до неприличия тесно. — А здесь ведь лучше, чем в твоей Чернухе? Никаких волков, никаких уроков... Только ты, я и этот горизонт. Её кожа была горячей, и я на мгновение поверил, что это и есть реальность. Мы говорили о какой-то чепухе — о музыке, о том, что лето никогда не кончится. Я чувствовал себя победителем. Но вдруг тень наползла на песок. Воздух в одно мгновение стал ледяным, хотя солнце всё еще висело в зените. — Твой горизонт, Катя, заканчивается там, где начинаются мои правила, — раздался чистый, как звон колокольчика, голос. Из марева на берегу вышла Полина. В руках она сжимала скрипку, но смычок был похож на длинную острую кость. А следом за ней, выпрыгивая из пены прибоя, появилась Алиса. На ней была та самая маска, а рыжий мех на шубке казался мокрым и темным. — Антон! — Полина топнула ногой, и песок под её туфлей превратился в иней. — Ты обещал играть дуэтом со мной! Почему эта... сплетница липнет к тебе?! — Ой, Полечка, не смеши мои уши! — Алиса звонко расхохоталась, кружась вокруг нас. — Какой дуэт? Ему со мной веселее! Он уже попробовал мои конфеты, он носит мой подарок! Он — мой зайчик, а не твой скрипач! Они обступили меня со всех сторон. Катя сильнее вцепилась в мою руку, её ногти больно вонзились в кожу. — Он пойдет со мной! — визжала Катя. — Он принадлежит лесу! — рычала Алиса. — Он мой рыцарь! — плакала Полина. Они начали тянуть меня в разные стороны. Я чувствовал, как мои руки удлиняются, как трещат суставы. Летний день превращался в кошмар. Лица девушек начали плыть, превращаясь в одно сплошное пятно из меха, волос и яростных глаз. — Ну что, ловелас? — голос Зайчика прорезал этот крик. — Выбирай, а то они тебя на сувениры разберут. Чей ты, Антон? Чей?! Я хотел крикнуть, что я ничей, что я сам по себе, но горло забило снегом. Я резко распахнул глаза. В комнате было темно и тихо. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. На часах — 05:14. Холодный пот катился по спине. Я всё еще чувствовал на губах вкус соли, а в ушах — девичий визг. — С добрым утром, Казанова, — прошелестел Зайчик из темноты угла. — Сон в руку, а? Даже в твоей голове девчонки умудрились устроить драку. Вставай давай. Скоро рассвет. Пора ехать в поселок, пока твои «невесты» не пришли за тобой наяву. Я сел на кровати, тяжело дыша. Нужно было умыться ледяной водой, чтобы смыть это навязчивое ощущение жаркого пляжа и тянущих меня рук. Я осторожно сполз с огромной родительской кровати. Пол был ледяным, и реальность окончательно вытеснила остатки солнечного пляжа и девичьих криков. В голове всё ещё эхом отдавался смех Алисы, но сейчас меня больше заботил полный мочевой пузырь и урчащий живот. Тихо, на цыпочках, я прокрался в санузел. Зеркало в полумраке встретило меня бледным отражением с всклокоченными волосами. Я плеснул в лицо холодной водой — зубы заныли, но мозг прояснился. — Ну что, выживший в цветных снах? — Зайчик лениво зевнул где-то в подкорке. — Смываешь остатки лета? Правильно. Лето — это иллюзия. Зима — это честность. Иди, покорми своих подопечных, пока они не проснулись и не начали снова выяснять, кто из них больше устал от жизни. Я спустился на кухню. На часах было 05:40. В доме стояла та особенная предрассветная тишина, когда кажется, что стены прислушиваются к твоему дыханию. Достал из холодильника остатки яиц и немного молока. Скорлупа хрустнула под пальцами — раз, два, три... Я взбивал омлет вилкой в глубокой миске, и этот ритмичный звук успокаивал. На сковородке зашипел кусочек масла. — «Омлет — это символ порядка», — прошептал я себе под нос, выливая желтую массу на горячую поверхность. — Символ порядка в мире хаоса, — поддакнул Зайчик. — Главное — не пережарь. И добавь побольше соли, им сегодня понадобятся минералы. Дорога до поселка через лес — это тебе не прогулка по Тверской. Я накрыл сковородку крышкой. Через пару минут по кухне поплыл нежный аромат. Я приготовил чистые тарелки и снова заварил чай, на этот раз добавив в него немного сушеной мяты, которую нашел в банке на полке — маме должно было помочь успокоить нервы. За окном начало едва заметно светлеть. Снег во дворе казался нежно-голубым, почти фосфоресцирующим. Я замер у плиты, глядя на «Ниву», припорошенную инеем. «Сегодня мы выберемся отсюда», — подумал я. — «Хоть на несколько часов. В цивилизацию. К людям». В этот момент наверху раздался скрип половиц. Кажется, отец проснулся. Я как раз раскладывал пышный, дымящийся омлет по тарелкам, когда на лестнице послышались тяжелые шаги отца и легкий топот Оли. Первым на кухню заглянул папа, щурясь от света одинокой лампы и потирая заспанное лицо. — Опять? — он замер в дверном проеме, удивленно вскинув брови. — Антоха, ты когда спишь-то вообще? Я думал, ты дрыхнешь без задних ног в нашей спальне. Следом появилась мама, на ходу завязывая пояс халата. Она остановилась рядом с отцом и втянула носом воздух. В её глазах промелькнуло искреннее изумление, смешанное с какой-то виноватой нежностью. — Сын... ты снова у плиты? — тихо спросила она, подходя к столу. — Мы же договаривались, что я сегодня приготовлю завтрак перед дорогой. Ты же совсем не отдохнул. — Да ладно вам, — я постарался изобразить максимально беззаботную улыбку, хотя в голове всё ещё крутились кадры сна с пляжем и девчонками. — Проснулся пораньше, чего зря в потолок плевать? Тем более, повару нужно подтверждать квалификацию. Садитесь, пока горячее. Тут омлет с мятой в чае — специально для бодрости. — Наш Тоша — супер-герой! — провозгласила Оля, забираясь на свой стул. — Сначала спас нас от монстров-ссоров, а теперь кормит завтраком! — Видал, Петров? — Зайчик внутри меня довольно потянулся. — Они смотрят на тебя как на чудо природы. «Сын года». Пользуйся моментом, пока они не вспомнили, что ты вчера обещал их убить. Вкусная еда отлично отшибает память. Отец сел за стол и с видимым удовольствием вонзил вилку в омлет. — Ну, мать, — он посмотрел на маму, — кажется, у нас в семье подрастает профессионал. В Москве ты его к плите не подпускала, а тут смотри-ка — таланты раскрылись. — Просто там была суета, — мама присела рядом, прижимая теплую кружку к щеке. — А здесь... здесь Антон как будто стал взрослее нас всех вместе взятых. Спасибо, родной. Она посмотрела на меня так тепло, что кулон на моей шее на мгновение перестал казаться чужеродным предметом. Мы сидели вчетвером, и над столом витал пар от чая, создавая иллюзию абсолютной нормальности. — Так, — отец доел свою порцию в три глотка и взглянул на часы. — 06:15. Через сорок минут выходим. Одевайтесь максимально тепло. Антон, проверь еще раз свои ботинки, чтобы не промокли. В поселке снега может быть по пояс. Я кивнул, собирая пустые тарелки. Внутри росло странное предчувствие. Мы уезжаем из этого дома, оставляя его пустым на несколько часов. Оставляя его наедине с лесом. Мы собрались быстро, без лишней суеты. Дом провожал нас скрипом половиц и застоявшимся холодом углов, но сейчас, когда впереди маячила поездка в поселок, это больше не давило на психику. Каждый из нас был занят своим делом: отец проверял заслонку, мама повязывала Оле теплый шарф, а я проверял, надежно ли спрятан в кармане кулон. Машина во дворе заурчала не сразу, неохотно проплевываясь сизым дымом в морозный воздух, но вскоре выровняла ритм. Мы погрузились внутрь. Металл сидений обжигал холодом даже через плотные штаны, но мотор постепенно наполнял салон спасительным теплом. Дорога через лес тянулась узкой белой лентой. Деревья-великаны смыкались над нами, словно своды готического собора, расшитого инеем. — Ну что, вырвались из клетки? — прошелестел Зайчик. — Смотри, как сосны расступаются. Они не отпускают тебя, Тоша, они просто дают тебе фору. Чтобы погоня была интереснее. Я проигнорировал его, глядя в окно. Мимо проплывали знакомые по снам и видениям повороты, но при свете дня, в компании семьи, они казались просто частью сурового пейзажа. Минут через сорок впереди показались первые постройки. Поселок Чернуха встретил нас дымом из труб и редкими прохожими, закутанными в тулупы. Серые заборы, приземистые домики — после лесного одиночества это место казалось мегаполисом. Отец притормозил у старого кирпичного здания школы, над входом в которую висел поблекший советский лозунг. — Приехали, — сказал он, оборачиваясь к нам. — План такой: Антон, идите с мамой к директору, оформляйте документы, знакомьтесь. Мы с Олей пока съездим к магазинам, закупимся по списку, чтобы время не терять. Заберем вас через пару часов. Мама поправила воротник моей куртки. — Идем, Антош? Посмотрим, где тебе предстоит грызть гранит науки. Оля помахала нам рукой из окна машины. — Удачи в школе, Тоша! Принеси мне пятерку! Я вышел на заснеженный тротуар. Тяжелая дверь машины захлопнулась, и она медленно покатилась дальше по улице, оставляя нас с матерью перед серым зданием. — Школа... — Зайчик внутри меня скривился. — Запах хлорки, мела и детской жестокости. Здесь твои маски пригодятся тебе куда больше, чем в лесу. Готов встретить старых знакомых, Петров? Или тех, кто ими скоро станет? Я посмотрел на маму. Она выглядела сосредоточенной и немного напуганной — для неё этот поход в школу тоже был возвращением в прошлое. Мы вошли внутрь, и тяжелая дверь с гулким хлопком отрезала нас от морозного уличного шума. Внутри пахнет именно так, как я и помнил: смесью старой мастики для полов, сырых тряпок и едкого чистящего средства. Тишина в коридорах была почти осязаемой, прерываемой лишь далеким стуком печатной машинки. Каникулы. Здание казалось вымершим гигантом, который спит и видит сны о бегающих по нему детях. Пустые вешалки в гардеробе выглядели как скелеты каких-то диковинных существ. — Тишина-то какая... — прошептала мама, невольно понижая голос. Она покрепче перехватила сумочку с моими документами. — Надеюсь, мы никого не стесним своим визитом. — Не переживай, всё будет по высшему классу, — вкрадчиво пропел Зайчик, и я почти почувствовал, как он довольно потирает лапки у меня в затылке. — Тишина — это хорошо. В тишине лучше слышно, как скрипят половицы под ногами директора и как бьются сердца тех, кто затаился в учительских кабинетах. Каникулы — идеальное время для знакомства с призраками этой системы. Мы прошли по центральному коридору. Мои ботинки издавали предательский скрип на крашеном дощатом полу. На стенах висели стенды с отличниками прошлых лет — выцветшие фотографии детей в пионерских галстуках, чьи глаза казались пустыми дырками в пожелтевшей бумаге. — Нам в кабинет директора, это в конце коридора, — сказал я, уверенно ведя маму за собой. Откуда я знал дорогу? Память «прошлого раза» работала исправно, подсовывая нужные повороты. — Откуда ты... а, впрочем, неважно, — мама лишь вздохнула. Она была слишком напряжена, чтобы удивляться моей навигации. Возле двери с табличкой «Директор школы» я остановился и поправил очки. За дверью слышался приглушенный мужской голос и характерный запах крепкого табака, просачивающийся сквозь щели. — Готов, Тоша? — мама посмотрела на меня с надеждой, словно я был её единственной защитой в этом казенном месте. — Готов, мам. Всё будет нормально. Я постучал. Три коротких, четких удара. — Войдите! — раздалось изнутри, и этот голос был сухим, как треск ломающейся ветки на морозе. Мы вошли в кабинет. В нос тут же ударил густой, въедливый запах старой бумаги, дешевого табака и мастики. За массивным дубовым столом, заваленным стопками папок, сидел человек с лицом, исчерченным глубокими морщинами, как кора старого дуба. Его очки в толстой роговой оправе тускло блеснули, когда он поднял на нас тяжелый взгляд. — Доброе утро, директор, — сказал я, стараясь звучать максимально вежливо и уверенно. Я сделал шаг вперед, слегка заслоняя маму, которая заметно нервничала. — Вот, пришел с мамой узнать, что нужно заполнить для зачисления. Мы переехали не так давно из Москвы. Мама робко поздоровалась и положила папку с документами на край стола. Директор медленно, словно нехотя, отложил ручку. Его пальцы, желтые от никотина, начали перебирать мои бумаги. — «Доброе утро, директор»... — Зайчик в моей голове зашелся в беззвучном смехе. — Посмотри на него, Петров. Он выглядит так, будто сам построил эту школу из костей прогульщиков. Вежливость — это хорошо, это расслабляет жертву. Но чувствуешь, как в этом кабинете не хватает воздуха? Словно стены сжимаются, чтобы выдавить из тебя правду. Директор долго молчал, вчитываясь в мою характеристику из московской школы. Скрип его стула в тишине кабинета прозвучал как стон раненого зверя. — Петров, значит... — прохрипел он, наконец подняв глаза. — Из Москвы. Тяжело тебе тут будет, парень. У нас тут не столица. Лес ошибок не прощает, а школа — тем более. Он перевел взгляд на маму, и его лицо чуть смягчилось, но лишь на мгновение. — Документы в порядке. Формальности уладим быстро. Но учти, Антон, — он снова посмотрел на меня, и в его зрачках я увидел странный отблеск, — в Чернухе свои правила. У нас тут дети... специфические. Крепкие. Не любим мы тех, кто много умничает или в облаках витает. — Я всё понимаю, — спокойно ответил я, чувствуя, как кулон под курткой становится теплым, давая мне опору. — Я быстро адаптируюсь. — Адаптируешься? — хмыкнул Зайчик. — Ты не адаптируешься, ты мимикрируешь. Ты станешь частью этого места раньше, чем он успеет поставить печать. Посмотри на шкаф за его спиной, Тоша. Там, за стеклом. Я мельком глянул за плечо директора. На полке, среди пыльных кубков, стояла странная фигурка из потемневшего дерева. Крошечный человечек с заячьей головой. Мои глаза расширились, но я тут же взял себя в руки. — Вот бланк заявления, — директор пододвинул к маме лист бумаги. — Заполняйте. А ты, Антон, пока можешь выйти в коридор, осмотреться. Твой класс будет на втором этаже, кабинет истории. Я кивнул маме, которая уже начала быстро писать, и вышел в коридор, прикрыв за собой тяжелую дверь. Я шел по пустым коридорам, и звук моих шагов гулко отскакивал от крашеных стен. Поднявшись на второй этаж, я безошибочно нашел кабинет истории. Память прошлого прохождения вела меня, как по навигатору. Дверь была приоткрыта. Я решил немного разрядить обстановку — адреналин после разговора с директором всё еще требовал выхода. — Доброе утро всем трудящимся! — бодро выкрикнул я, заглядывая в класс. — Рядовой Петров прибыл... Я осекся. В классе не было ни учеников, ни других учителей. За первой партой, склонившись над кипой контурных карт, сидела женщина в строгом костюме. Ее волосы были аккуратно уложены, а на носу красовались очки. Она подняла на меня взгляд, и этот взгляд был холодным, пронзительным и оценивающим. Никакой мистики — просто взгляд педагога со стажем, который видел сотни таких «рядовых». — Ой... — я моментально сбавил тон. — Учитель, доброе утро. Я новенький. Антон Петров. Лилия Павловна не улыбнулась. Она медленно сняла очки и положила их на стол, не сводя с меня глаз. — Петров, значит, — голос ее был ровным, сухим и дисциплинирующим. — Во-первых, в школе не кричат. Во-вторых, здесь не плац, чтобы прибывать по форме. Здесь храм науки, хоть сейчас и каникулы. Она встала и подошла к доске, поправив рукав пиджака. Каждое ее движение было выверено. — Я Лилия Павловна, ваш классный руководитель и учитель истории. Мне уже передали, что к нам переводят мальчика из Москвы. Надеюсь, Петров, твои знания соответствуют столичным амбициям. Программа у нас сложная, поблажек за «переезд» я не даю. — Ух, какая строгая дама, — при свистнул Зайчик в моей голове. — С такой шутки плохи. Это тебе не Алиса с конфетами, это инквизиция местного разлива. Линейкой по пальцам — и никакой магии. Я стоял у порога, чувствуя себя первоклассником. Лилия Павловна окинула меня взглядом с головы до ног, задержавшись на моих очках. — Проходи, не стой в дверях. Если уж пришел раньше времени, покажи свои тетради, если они у тебя с собой. Или ты думал, что в Чернухе мы только лапти плетем? Она была воплощением педагогической строгости: требовательная, не терпящая панибратства и абсолютно приземленная. — Документы у директора, — ответил я, стараясь звучать серьезно. — Я просто хотел заранее посмотреть, где буду учиться. — Похвальное рвение, — сухо заметила она. — Садись на свободное место. Осмотрись. Но помни: дисциплина — это основа всего. Будешь стараться — поладим. Будешь паясничать, как сейчас в дверях — наши отношения закончатся, не начавшись. Лилия Павловна медленно отложила красную ручку, которой только что правила карту, и внимательно посмотрела на меня поверх очков. В её взгляде не было дружелюбия — только сухая, педагогическая проницательность. — Одноклассники, Петров, это не тема для светских бесед, — отрезала она, и её голос эхом отозвался от пустых стен кабинета. — Ты пришел учиться, а не заводить досье. Но раз уж ты спрашиваешь... Она встала и подошла к окну, за которым серое небо Чернухи давило на заснеженные крыши. — Класс у нас сложный. Дети здесь растут в суровых условиях, они не привыкли к московскому лоску. Есть ребята способные, но ленивые. Есть те, кто... скажем так, излишне темпераментен. Тебе придется проявить характер, чтобы вписаться. — Темпераментен? — хохотнул Зайчик. — Она про Пятифана и его шайку. «Темпераментные» — это мягко сказано, Тоша. Она просто не хочет пугать тебя раньше времени кровавыми соплями на переменах. — Например, Семен Бабурин, — продолжала Лилия Павловна, не оборачиваясь. — Мальчик сложный, из неблагополучной среды, с дисциплиной у него... проблемы. Или Ромка Пятифанов. Лидер по натуре, но направляет свою энергию совсем не в то русло. Я советую тебе, Петров, держаться золотой середины. Не лезть на рожон, но и не давать себя в обиду. У нас не любят слабых, но еще больше не любят выскочек. Она повернулась ко мне, и в её глазах мелькнула холодная сталь. — И самое главное. Держись подальше от сомнительных компаний и не гуляй по лесу после уроков. В нашем поселке дисциплина — это вопрос безопасности. Ты меня понял? — Понял, Лилия Павловна, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул. — Вот и хорошо. А теперь иди, не отвлекай меня. У меня еще много работы. Я вышел из кабинета истории, размышляя о «темпераментных» одноклассниках, и быстрым шагом направился к лестнице. Коридор был длинным и гулким, а я, погруженный в свои мысли, не сразу заметил, что из-за угла навстречу мне кто-то выскочил. Удар был неожиданным. Раздался громкий вскрик, и стопка тетрадей, которую несла незнакомка, веером разлетелась по натертому полу. — Ой! Смотри, куда прешь, четырехглазый! — звонко и зло бросила девчонка, отряхивая юбку. Это была симпатичная девочка с аккуратной прической, но взгляд её карих глаз так и метал молнии. Катя Смирнова. Та самая, из сна, только в реальности в её голосе не было и капли нежности — только чистый яд. — Извини, я не заметил... — начал было я, наклоняясь, чтобы помочь собрать тетради. — «Не заметил»? — Катя картинно всплеснула руками и язвительно усмехнулась. — Слушай, у тебя на носу такие окуляры, что в них, наверное, бактерии на Марсе видно, а ты умудрился врезаться в живого человека посреди пустого коридора? Ты что, из спецшколы для слепых к нам перевелся? — О-о-о, тяжелая артиллерия, — Зайчик в голове аж присвистнул. — Слышишь этот тон? Она тебя уже в порошок стерла и по ветру пустила. Вот тебе и «пляж», Петров. Реальность кусается больнее Алисы. Я поднял одну из тетрадей — на обложке каллиграфическим почерком было выведено: «Смирнова Екатерина». — Я новенький, — попытался я снова, протягивая ей стопку. — Антон. Катя вырвала тетради у меня из рук, демонстративно пересчитывая их, словно я мог одну украсть. — «Новенький», — передразнила она, окинув меня оценивающим взглядом с головы до ног. — Ну, понятно. Городской выскочка. Решил, что если нацепил очки, то самый умный? Мог бы и повнимательнее быть. У нас тут, знаешь ли, не Москва — если будешь так летать, быстро рога обломают. Пятифан таких «летчиков» очень любит. Она поправила воротничок и смерила меня таким высокомерным взглядом, будто я был досадным пятном на полу. — Ладно, иди уже, Петров. И линзы протри, а то в следующий раз в стену впишешься — я смеяться буду на всю школу. Она развернулась и, гордо вскинув подбородок, зашагала прочь, явно уже прикидывая, кому первому раззвонить о «неуклюжем очкарике из столицы». Я посмотрел на пол. Прямо у моих ног, под батареей, лежала еще одна тетрадь — тонкая, в зеленой обложке. Видимо, при падении она отлетела дальше остальных. Катя, уже собравшаяся уходить, даже не заметила потери. — Слышь, «невежливая», — окликнул я её, поднимая тетрадку. — Ты одну забыла. Она резко обернулась, её лицо на мгновение исказилось от досады, что она допустила оплошность на глазах у «очкарика». — Дай сюда! — она сделала шаг навстречу, но я не спешил отдавать. Тетради у неё в руках лежали кособокой, неустойчивой стопкой — она едва удерживала их подбородком. Было видно, что ей тяжело, но признать это мешала гордость. — Слушай, Смирнова, — я подошел ближе, стараясь игнорировать ехидное хихиканье Зайчика в голове. — Давай я помогу дотащить это добро до учительской или куда ты там их прешь. А то ты сейчас по дороге еще половину растеряешь, и твой «интеллект» посыплется по всему этажу. Катя замерла, подозрительно прищурившись. Она явно искала в моих словах подвох или издевку. — Еще чего, — фыркнула она, но тут верхняя тетрадь в её стопке опасно накренилась. — Я сама справлюсь, городской. Не нужны мне услуги твоей «службы спасения». — Да не кусайся ты, — я без лишних слов забрал у неё добрую половину стопки. — Я просто не хочу, чтобы ты снова на меня налетела, когда пойдешь их подбирать. Куда нести? Катя на секунду опешила от такой наглости, но, почувствовав облегчение в руках, лишь высокомерно хмыкнула. — Ладно уж, герой. В учительскую, на первый этаж. И не вздумай ничего там читать, Петров! Если я замечу, что ты подглядывал в чужие оценки, я всем расскажу, что ты... что ты в туалете куришь! Понял? — Оценил стиль? — Зайчик просто задыхался от восторга. — Она тебя еще не знает, а уже готова подставить. Какая прелесть! Эта девочка — ходячая радиостанция «Сплетни Чернухи». Будь с ней осторожен, Тоша, такие не влюбляются, они коллекционируют компромат. Мы пошли по коридору. Катя шла чуть впереди, то и дело поправляя волосы и бросая на меня колючие взгляды через плечо. — И не надейся, что я теперь буду с тобой здороваться, — бросила она, когда мы спускались по лестнице. — Это просто... производственная необходимость. Я усмехнулся, перехватывая стопку тетрадей поудобнее. Катя шла впереди, чеканя шаг, и её затылок так и лучился пренебрежением. — Да-да, знаю, не быть нам друзьями, — протянул я нарочито наигранно, подпуская в голос каплю театральной грусти. — А жаль... Я ведь так желал тебе посвятить пару картин. Смирнова замерла на месте так резко, что я чуть снова в неё не впечатался. Она медленно обернулась, и на её лице отразилась целая гамма чувств: от крайнего недоумения до подозрительного любопытства. — Картино-чего? — она вскинула бровь, смерив меня взглядом. — Ты что, художник, что ли? Рисовальщик? — Рисую понемногу, — я пожал плечами, сохраняя невозмутимый вид. — В Москве в художку ходил. Но раз ты говоришь, что мы не друзья, то ладно. Поищу себе другую музу. Какую-нибудь... менее колючую. — Ого, Петров! Тонкий лед! — Зайчик внутри меня одобрительно заулюлюкал. — Ты только что закинул крючок с самой сочной наживкой. Девчонки вроде неё обожают быть в центре внимания. Теперь она полночи будет гадать, как бы она смотрелась на твоих набросках. Катя на секунду замялась, её маска стервозности чуть дала трещину. Тщеславие — это была её ахиллесова пята, и я попал точно в цель. — Ну... — она хмыкнула, поправляя выбившуюся прядь. — Посвятить он собрался. Ты сначала рисовать научись, а потом предлагай. И вообще, муза из меня дорогая, тебе красок не хватит. Она снова отвернулась, но я заметил, что её походка стала более манерной, «модельной». Мы дошли до двери учительской. — Складывай здесь, на край стола, — скомандовала она, когда мы вошли в пустое помещение, пропахшее мелом и пылью. — И смотри мне, Петров! Никому ни слова, что я позволила тебе помочь. Скажу всем, что ты сам за мной увязался и ныл, пока я не разрешила. — Как скажешь, Катерина, — я аккуратно положил тетради. — Моя репутация «нытика» в твоих надежных руках. — Вот именно! — она победно вскинула голову и, не сказав «спасибо», выпорхнула из учительской. Я вышел следом, чувствуя, что этот раунд остался за мной. В коридоре уже показалась мама, кивая директору на прощание. Наш визит в школу официально закончился. Я шутливо отсалютовал ей двумя пальцами, когда мы вышли на высокое крыльцо школы. Морозный воздух тут же ущипнул за щеки, прогоняя запах школьной пыли. — Ну, Екатерина, нам, похоже, пора прощаться! — я усмехнулся, глядя на то, как к воротам школы медленно подкатывает наша машина. — Твой принц на белом коне отчаливает. Хе-хе, может, на каникулах еще встретимся. Бывай! Катя остановилась на ступеньку выше, сложив руки на груди. Она фыркнула, но в её взгляде уже не было того ледяного презрения — скорее, жгучее любопытство, прикрытое привычной маской. — «Принц»? — она закатила глаза. — Скорее, замерзший воробей в очках. И не надейся, Петров, что я буду тебя искать по сугробам. Если только сама не заскучаю... Чернуха — место маленькое, так что не обольщайся, всё равно столкнемся. Она развернулась и быстро скрылась в дверях школы, а я сбежал по ступеням к машине. Мама уже открывала дверцу, кутаясь в воротник пальто. — Хорошая девочка, вежливая, — заметила она, когда я запрыгнул на заднее сиденье к Оле. — Помог ей, молодец. Видишь, Антоша, не всё так страшно в этой школе. — «Вежливая», ага, — Зайчик в голове просто покатывался со смеху. — Эта «вежливая» тебя только что мысленно на костре сожгла и пепел по ветру пустила. Но признай, Петров, тебе понравилось. Твой первый контакт с местным населением прошел без кровопролития. Это успех! Отец обернулся с водительского сиденья. Он выглядел довольным, а от пакетов в багажнике пахло свежим хлебом и чем-то копченым. — Ну что, оформились? — спросил он, выруливая на главную дорогу. — Мы тут с Олей времени зря не теряли. Полный багажник провизии. Теперь нам никакие метели не страшны. — Папа мне купил фломастеры! — похвасталась Оля, прижимая к себе яркую коробку. — Буду рисовать лето! Машина мягко шуршала шинами по укатанному снегу, покидая центр поселка. Мы проезжали мимо покосившихся заборов и угрюмых серых изб, пока дома не начали редеть, уступая место наступающей стене леса. — Смотри назад, Тоша, — вдруг шепнул Зайчик, и его голос стал серьезным. — Смотри, пока не поздно. Я обернулся и посмотрел в заднее стекло. У последнего столба на выезде из поселка я заметил одинокую фигуру. Высокий парень в спортивной куртке и кепке стоял, прислонившись к дереву, и провожал нашу машину долгим, немигающим взглядом. Рядом с ним стоял кто-то пониже. Пятифан. Он не махал, не кричал. Он просто запоминал. — Всё в порядке, Антош? — спросила мама, заметив мой взгляд. — Да, — ответил я, отворачиваясь. — Просто смотрю, как поселок заканчивается. Мы снова погрузились в сумерки лесной дороги. Впереди нас ждал наш дом, который теперь казался почти крепостью. Мы вернулись домой без происшествий. Лес встретил нас привычным безмолвием, но после шумного поселка тишина уже не казалась такой колючей. На часах было всего 12:00 дня — солнце, скрытое за плотной пеленой облаков, заливало двор ровным белым светом. — Так, команда, разгружаемся быстро и заносим всё в тепло, — скомандовал отец, открывая багажник. Я помог дотащить тяжелые сумки с крупами, консервами и тем самым свежим хлебом, аромат которого заполнил все сени. Мама с Олей сразу хозяйственно зашуршали пакетами на кухне, распределяя запасы по полкам. Дома было прохладно, но уютно — запах вчерашнего ужина ещё не совсем выветрился. — Ну что, художник? — Зайчик возник в сознании, когда я ставил последнюю сумку на пол. — Муза ждет? Не терпится запечатлеть нашу поселковую королеву в её «триумфальный» момент позора? Я ничего не ответил. Поднявшись к себе в комнату, я скинул куртку и сразу сел за стол. Пальцы сами потянулись к альбому. Я открыл чистую страницу и взял остро заточенный карандаш. В голове отчетливо стоял образ: длинный, гулкий коридор, падающий свет из окон и Катя. Я начал с резких, быстрых линий — очертания фигуры, чуть капризный наклон головы, выбившаяся прядь. Потом добавил ту самую нелепую, перекошенную стопку тетрадей, которую она пыталась удержать подбородком. На бумаге проступал её характер: это надменное выражение лица, в котором за долю секунды до столкновения промелькнул обычный человеческий испуг. Я вырисовывал её тонкие пальцы, вцепившиеся в картонные обложки, и едкую, но всё же живую искру в её глазах. — Неплохо, Петров... — Зайчик заглядывал через плечо. — Ты схватил самую суть. Она здесь выглядит как маленькая злая птица, которая пытается казаться орлом. Только добавь ей чуть больше тени под глазами — в Чернухе никто не спит спокойно. Я проигнорировал совет и закончил набросок легкой штриховкой её сарафана. Получилось живо. Намного живее, чем те мрачные рисунки, что я делал раньше. В этом наброске была жизнь — обычная, школьная, стервозная, но настоящая. Я отложил карандаш и посмотрел в окно. День был в самом разгаре. Дверь моей комнаты распахнулась с таким грохотом, будто в неё врезался маленький ураган. Я едва успел прикрыть альбом ладонью, пряча набросок Кати от любопытных глаз. — Антооон! — Оля буквально влетела внутрь, её глаза сияли. — Мама разрешила! Пошли посмотрим «Русалочку»! Пошли-пошли-пошли! Она вцепилась мне в рукав и начала тянуть в сторону двери с силой, которой позавидовал бы трактор. В руках она сжимала заветную видеокассету с яркой, уже немного потертой наклейкой. — Русалочка? Серьезно? — Зайчик картинно прикрыл глаза лапой в моей голове. — Петров, ты только что рисовал роковую женщину, а теперь пойдешь смотреть на поющую рыбу? Это удар по твоей репутации сурового выживальщика. Но... признай, её визг в сто раз приятнее, чем завывания ветра в трубе. Я улыбнулся и, наконец, окончательно закрыл альбом, откладывая его на край стола. — Ну, раз мама разрешила, то против «Русалочки» я бессилен, — я встал и легонько щелкнул Олю по носу. — Только чур, я выбираю самое мягкое место на диване! — Неа! Оно занято моим трицератопсом! — Оля уже неслась по лестнице вниз, топоча как стадо слонов. Мы спустились в гостиную. Телевизор «Горизонт» тихо гудел, прогреваясь, а видеомагнитофон с лязгом заглотил кассету. Щелчок, шуршание пленки, и вот по экрану пошли знакомые помехи, сменяясь яркими красками подводного мира. Я устроился на диване, Оля тут же примостилась рядом, накрыв наши ноги старым колючим пледом. В доме было тепло, с кухни доносились приглушенные голоса родителей — они о чем-то спокойно переговаривались, звеня посудой. На какой-то момент мне показалось, что всё это — и маски, и Алиса, и пугающий шепот леса — осталось где-то за толстым слоем бронированного стекла. Здесь, под пение Ариэль и стрекотание видеомагнитофона, я снова был просто подростком. — Тош, — шепнула Оля, не отрывая глаз от экрана, где краб Себастьян дирижировал оркестром. — А в школе в поселке... там ведь не страшно? Там нет «черного леса»? Я приобнял Олю за плечи, чувствуя, как она чуть расслабилась под пледом. — Школа — это... — я на мгновение замолчал, подбирая слова так, чтобы они звучали честно и надежно. — Это место, где ты обязательно найдешь своих друзей. Знаешь, там столько ребят, что среди них точно отыщутся те, с кем захочется делиться секретами. Там много знаний, которые делают тебя сильнее, и добрые учителя, как Лилия Павловна. Она строгая, но справедливая — как капитан на большом корабле. Оля посмотрела на меня своими огромными доверчивыми глазами. — Значит, там безопасно? — Конечно, — кивнул я. — Там много света, шума и смеха. Лес не любит шум, он остается там, за забором. А в школе правим мы. — Красиво поешь, Петров, — Зайчик лениво растянулся где-то на периферии моего зрения, любуясь бликами от экрана на стенах. — Почти сам поверил? «Добрые учителя», «верные друзья»... Но для неё — это то, что нужно. Пусть верит в сказку, пока реальность не постучала в окно. Оля удовлетворенно вздохнула и снова уткнулась в экран, где Ариэль как раз выплывала на поверхность. — Тогда я тоже хочу в школу, — пробормотала она. — Чтобы у меня были друзья. А то здесь только ты и трицератопса... Мы просидели так около часа. Красочный подводный мир на экране гипнотизировал. Родители закончили на кухне и зашли в комнату — папа сел в кресло с газетой, а мама пристроилась с другого боку от Оли. Впервые за долгое время мы были все вместе в одной комнате, и никто не оглядывался на дверь и не прислушивался к шорохам снаружи. Это было идеальное воскресенье. Слишком идеальное для этих мест. Внезапно кассета дошла до конца. Экран заполнил белый шум — «снег», который хаотично метался по стеклу кинескопа. Я потянулся к пульту, чтобы выключить телевизор, но рука замерла на полпути. Сквозь шипение и помехи послышался звук. Тихий, едва различимый, он не был частью мультфильма. Это был ритмичный стук. Не в телевизоре. А где-то внизу. Тук. Тук. Тук. Кто-то очень вежливый и настойчивый стучал в парадную дверь дома. Отец медленно поднялся с кресла, аккуратно сложив газету. Стук повторился — спокойный, уверенный, хозяйский. — Кто это к нам в такую глушь? — пробормотал папа, направляясь к прихожей. Мама замерла, прислушиваясь. Я видел, как она непроизвольно поправила волосы, а на её лице отразилось странное смешанное чувство — узнавание и легкая тревога. Оля сжала мой локоть, инстинктивно прячась за плечо. — Опа... — голос Зайчика в моей голове стал непривычно гулким и едким. — Смотри-ка, кто нарисовался. Носитель волчонка из прошлого поколения. Ты знаешь, Петров, я всегда считал носителей волчонка какими-то пришибленными... ну, честно говоря, просто ебнутыми. А этот вон кем стал. В форму залез, щит закона, понимаешь ли. Я вздрогнул. «Волчонок»? Что это значило в словаре Зайчика? Я смотрел в спину отца, который уже открывал массивную входную дверь. — Кто там? — спросил папа. — Свои, Борис, свои! Участковый Тихонов. Неужто не признал? — раздался с порога густой, слегка хрипловатый голос. Папа выдохнул, и его плечи расслабились. — Костя? Тихонов! Ну заходи, заходи, леший тебя дери. Какими судьбами? Мама, убедившись, что гость не представляет угрозы, поднялась с дивана и пошла в прихожую. — Костя? Это правда ты? — в её голосе прозвучали нотки из какой-то другой, почти забытой жизни. В дверях стоял рослый мужчина в милицейской шинели. Его лицо, обветренное и суровое, вдруг осветилось скупой улыбкой, когда он увидел маму. — Здравствуй, Карина. Да вот, решил проверить, как вы тут обустроились. Слухи по поселку быстро ползут — мол, Петровы в старый дом вернулись. Дай, думаю, заеду, проведаю старых знакомых, пока патрулирую. — Смотри на его глаза, Тоша, — шептал Зайчик, который теперь буквально вибрировал от неприязни. — Он пахнет лесом сильнее, чем твой отец. Он знает, что такое рыскать в темноте. Носитель старой метки. Он думает, что спрятал волка под фуражкой, но я-то вижу хвостик... Тихонов прошел в дом, снимая шапку. Его взгляд скользнул по гостиной и остановился на мне. Это был взгляд человека, который видит насквозь — не как учительница Лилия Павловна, а как охотник, оценивающий молодую дичь. — А это, значит, Антон? — спросил он, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то странное. — Вырос-то как. Настоящий городской интеллигент. В очках... Я смотрел на Тихонова, пытаясь разглядеть в этом грузном человеке в форме того «волчонка», о котором говорил Зайчик. Он выглядел абсолютно обычным — уставший мужик, на чьих плечах держится порядок в целом районе. Никаких горящих глаз или звериного оскала. — А сам-то он помнит, что он был волчонком, а, Зайчик? — мысленно спросил я, не сводя глаз с участкового. — А да ты пойди пойми, — отозвался голос, и в нём послышались философские нотки. — Это я у тебя как голос в голове проявился, а у него такого собеседника и может не быть. Чисто инстинкты, Тоша. Подкорка. Память тела, которую он сам себе объясняет «интуицией» или «опытом». Но в любом случае... я уже не вижу в нём того волчонка, как четверть века назад. Время и эта его форма всё сожрали. Остепенился хищник. Тихонов тем временем по-хозяйски присел на край стула, который предложил отец. — Ну, Борис, Карина, — он обвел взглядом комнату. — Рад, что вы дом в порядок привели. А то стоял сиротой, только пугал прохожих. Антон, — он вдруг снова повернулся ко мне, — ты парень, вижу, серьезный. В поселке сегодня был? — Был, — ответил я. — В школе документы отдавали. — Хорошее дело, — кивнул участковый. — Лилия Павловна — педагог строгий, у неё не забалуешь. Ты к ней прислушивайся, она толк в дисциплине знает. А так... если что, — он похлопал по кобуре, — ты знаешь, где меня искать. Участок в самом центре, рядом с почтой. Заходи, если вдруг скучно станет или просто решишь о жизни поговорить. Мама улыбнулась, и я увидел, как у неё окончательно отлегло от сердца. Старый знакомый, представитель закона — для неё это было символом безопасности. — Обязательно зайдем, Костя, — сказала она. — Спасибо, что заглянул. Хоть новости какие рассказал, а то мы тут как на острове. — Да новости всё те же, — Тихонов поднялся, надевая шапку. — Снег гребем, за порядком следим. Ладно, Петровы, поеду я. Еще два участка проверить надо до темноты. Бывайте. Отец пошел провожать его до двери. Я слышал, как они еще пару минут негромко переговаривались в сенях о каких-то мужских делах — о запчастях на машину и о том, что зима в этом году будет затяжной. — Ушел носитель, — скучающим тоном произнес Зайчик. — Скучный он стал. Забытый волк — это просто верный пес на цепи у системы. Но ты, Петров, не расслабляйся. Ты-то у нас — свежая кровь. Я накинул куртку и вышел на крыльцо. Воздух стал плотным и колючим, но вид, открывшийся передо мной, заставил на мгновение забыть о холоде. Наступил «золотой час». Солнце, коснувшись верхушек елей, превратило снег в россыпь розовых алмазов, а небо окрасилось в невероятные оттенки меда и застывшей крови. Лес больше не выглядел угрожающим — сейчас он казался спящим великаном, укрытым золотым одеялом. Я облокотился на перила, щурясь от мягкого света. — Красиво, правда? — тихо отозвался Зайчик. В его голосе не было привычного ехидства, только странное, почти человеческое созерцание. — Мир замирает перед тем, как утонуть во тьме. Самое честное время. — Кстати, Зайчик... — я понизил голос до шепота, хотя на крыльце был один. — Если ты сейчас у меня... получается, раньше твоим носителем была моя мама? Она ведь тоже из этих мест. В моей голове воцарилась долгая пауза. Я почти физически почувствовал, как Зайчик там, внутри, «зашевелился», подбирая слова. — Мама... — протянул он. — У мамы была своя история с лесом, Тоша. Но не думай, что мы передаемся по наследству, как старый сервиз. Мы выбираем тех, в ком есть искра. В Карине она была... яркая, обжигающая. Но она выбрала другой путь. Она закрыла дверь, заперла её на замок и выбросила ключ в московский асфальт. Она предпочла забыть. А мы не любим, когда нас забывают. — А Оля? — моё сердце пропустило удар. — Стоп... а ты есть в Оле? Зайчик издал странный звук, похожий на шелест сухой травы. — Оля... Оля слишком чистая для меня, Петров. В ней нет той тьмы и той злости, на которых я расту. Но не волнуйся за неё. Лес видит её иначе. Для него она — не носитель, она — гостья. А гостей иногда берегут больше, чем хозяев. Но помни: я — это ты. Твои страхи, твои фантазии, твоя защита. В этом доме я выбрал тебя. Или ты выбрал меня. Мы уже сами не разберем. Я смотрел, как последний золотой луч скользит по коре старой сосны и гаснет. На мир начали опускаться синие сумерки. — Значит, мама тоже его видела... — прошептал я. — Волчонка. — Она видела многое, чего теперь не хочет вспоминать, — отрезал Зайчик. — Иди в дом, Тоша. Золото кончилось. Скоро начнется серебро луны, а в это время в лесу просыпаются те, кто не любит гостей. Я еще минуту постоял в тишине, вдыхая морозный воздух, а затем зашел внутрь, плотно прикрыв дверь на засов. Вечер в доме наполнился теплом и густым, уютным ароматом домашней выпечки. Никаких теней в углах, никакого шепота из-за двери — только уютный свет лампы и стук вилок о тарелки. Мама выставила на центр стола огромное блюдо, накрытое полотенцем, из-под которого вырывался пар. Румяные, лоснящиеся от масла пироги с капустой, картошкой и лесными ягодами выглядели так, будто сошли с картинки из книги сказок. — Мам, пироги обалденные получились! — я с удовольствием откусил большой кусок, зажмурившись от удовольствия. — Прям рай в животе. Серьезно, в Москве мы таких точно не ели. — Ну, в Москве и мука была другая, и духовка электрическая, — мама улыбнулась, и я заметил, как разгладились морщинки у неё на лбу. — А здесь... здесь печь настоящая. В ней душа есть. Отец, уплетая уже третий пирог, одобрительно хмыкнул: — Золотые руки у тебя, Карина. После поездки в поселок и морозного воздуха — самое то. Антоха прав, это лучший ужин за последний месяц. Оля сидела, перемазанная ягодным соком, и весело болтала ногами под столом. Она пыталась скормить кусочек теста своему трицератопсу, утверждая, что динозавры тоже любят мамину готовку. — Смотри-ка, идиллия, — Зайчик в моей голове отозвался лениво и сыто, словно сам наелся этих пирогов. — Тепло, сытно, безопасно. Даже я почти готов поверить, что мы просто обычная семья в обычном лесу. Наслаждайся этим моментом, Петров. Такие вечера — это топливо для того, что ждет нас впереди. Мы просидели за столом долго. Пили чай с мятой, обсуждали, как завтра утром будем собираться — мне в школу, отцу на работу. Всё казалось таким нормальным, таким правильным. Страхи отступили, оставив после себя лишь легкую сонливость. Когда пришло время расходиться по комнатам, я помог маме прибраться на кухне. — Спасибо за день, сынок, — тихо сказала она, обнимая меня на прощание. — Я видела, как ты старался сегодня. И в школе, и с Олей. Ты настоящий мужчина. Я поднялся к себе, чувствуя приятную тяжесть во всем теле. Завтра — понедельник. Завтра начнется моя новая жизнь в Чернухе. Первая настоящая школьная неделя. Я лег в кровать. Я резко тряхнул головой, отгоняя сонливость. Точно! Какие уроки? Какая школа завтра? Мозг совсем поплыл от этих пирогов и тишины. На календаре ведь только конец декабря, каникулы в самом разгаре, и до седьмого января еще целая неделя свободы. Рано я собрался ранец паковать. — Ха-ха! Петров, ты уже так испугался Смирновой и Пятифана, что решил сдаться им добровольно на неделю раньше? — Зайчик так и покатился со смеху. — Расслабься, у тебя еще куча времени, чтобы нарисовать сотню шедевров или... нажить себе новых врагов. Но спать расхотелось. Внутри зудело какое-то беспокойство. Если я собираюсь выживать в этом месте, одних очков и вежливости будет мало. Нужно привести себя в форму. Я скинул одеяло, встал на ковер посреди комнаты и принялся за тренировку. Раз-два, раз-два. Отжимания от пола — руки немного подрагивали, но я заставлял себя делать еще и еще. Спина взмокла, дыхание стало тяжелым. После Москвы я чувствовал себя хлипким, а здесь, среди сугробов и крепких деревенских парней, слабость была непозволительной роскошью. — Ого, какие мы целеустремленные, — Зайчик наблюдал за мной, пристроившись на спинке кровати. — Решил мышцы подкачать? Правильно. Когда Ромка решит проверить твой пресс на прочность, лишний сантиметр бицепса тебе не помешает. Но помни, Тоша: в лесу побеждает не тот, кто больше жмет, а тот, кто быстрее соображает и тише ходит. Я закончил серию упражнений, чувствуя приятное жжение в мышцах. Теперь тело гудело от правильной усталости. Я подошел к окну и приоткрыл форточку. В комнату ворвался ледяной, обжигающий воздух леса. — Ничего, — прошептал я сам себе, глядя на темные силуэты деревьев. — Я справлюсь. И с школой, и с лесом. Я снова лег, но на этот раз сон был уже не таким тяжелым. Я чувствовал себя готовым ко сну.