Лапочка-дочка

Первые лучи восходящего солнца проникли в серость спальни весёлыми жёлтыми пятнами, пробежались по дощатым половицам, сброшенной ранее ночью одежде и теплому меховому одеялу, которое оказалось случайно скинутым во время сна. Несмотря на то, что квартира, в частности спальня, хорошо отоплялась, у предутреннего мороза, проникавшего сквозь щелочки между стеклом и оконной рамой, были свои планы. Константин проснулся от тяжести холодной ноги Веры на животе. Девушка обвила его всеми конечностями, словно приставучая панда, и прижалась так сильно, что он сквозь сон ощутил, как её тело вздрагивает и ищет, где можно пригреться. Спросонья он инстинктивно напрягся - старая военная привычка, но почти сразу же расслабился, поняв, где он и кто рядом прижимается, словно цыпленок к наседке. Он хмыкнул: «куда же делся её вчерашний жгучий характер?», вероятно, проиграл безусловному рефлексу утепления. Рука неловко прижалась к её виску, убирая назойливый клочок волос и открывая утреннему свету спящее личико. Россыпь веснушек на её щеках и носу по утрам особенно радовали лейтенанта, они были картограммой гарантии его приподнятого на весь день настроения. Медленно, чтобы не разбудить, он перевернулся на бок, прижимая её к своей голой груди и обнимая со всех сторон - руками, ногами, всем собой, пытаясь своим теплом согреть её. Невесомый поцелуй коснулся сладкопахнущей макушки и прошептал лишь движением губ. — Держись, сейчас согрею, я же твоя персональная живая печка. В ответ, она недовольно замычала, но не проснулась. Он сдержал смешок, превратив его в тихое хрипение где-то у неё в волосах. Его рука медленно, сонно гладила её спину, от лопаток до поясницы, создавая трением больше тепла. Закрыл глаза, наслаждаясь жаром её тела, которое постепенно возвращалось, её дыханием у себя на шее, этим приятным чувством покоя. Мысль о том, что через час надо будет вставать и ехать в участок, казалась сейчас чудовищно несправедливой. Он прижал её чуть крепче, как будто мог этим удержать время, и снова погрузился в лёгкую дремоту - не в глубокий сон, а так, чтобы догнать оставшиеся минуты отдыха, которую вскоре нарушило монотонное жужжание старенького заводного будильника. Константин сразу же стукнул по жестянке, чтобы не разбудить Веру, и устало поморщился. Очередной рабочий день начался, и девчонка в его руках была единственным приятным дополнением к нему. Осторожно, сантиметр за сантиметром, он начал высвобождаться из её объятий, заменив тепло своего тела толстым меховым одеялом, которое поднял с пола и бережно подоткнул вокруг неё, и принялся собирать с пола одежду, чтобы закинуть её в мешок для стирки. Кругом царил хаос: бюстгальтер Веры каким то образом оказался на абажуре прикроватного светильника, его гимнастерка, воротник которой был в следах от её персиковой помады, лежала у шифоньера, а использованные контрацептивы оказались спрятанными в пыли под кроватью, прямо за ящиком с инструментами и Богом забытыми носками... кошмар, что за неуважение к памяти павших. Наконец закинул вещи, надел боксерки, пальцами взял забытые атрибуты ночных излишеств, точно также осторожно направился к выходу в прихожую, отмеряя каждый шаг скрипучей половицей, и прикрыл дверь, чтобы не разбудить девушку звуком электрической бритвы. Прихожая заливалась солнечным светом из кухонных окон, по цвету напоминавшего подтаявшее сливочное масло. Лейтенант босиком дошёл до ванной, и не включая свет, подошёл к раковине, предварительно закинув мусор в ведро. В отражении на него глядело сонное помятое лицо с отросшей щетиной и багровым засосом под челюстью на шее - чтоб её, Верку. Он открыл кран и плеснул ледяной воды в лицо, протирая грязь из уголков глаз и усталость, всполоснул рот - он не был сторонником чистить зубы до завтрака, быстро оприходовал щеки бритвой, хлопнул по ним лосьоном и покинул мыльно-рыльное помещение. Проходя мимо спальни, он заглянул внутрь. Вера ещё спала, да и особо не планировала бодрствовать. Непорядок. Он вошёл в кухню, наполнил чайник водой из под крана и поставил закипать на газовую плиту, затем полез в холодильник, чтобы достать ингредиенты для быстрого завтрака. Полки не были скудными, но и деликатесами по типу икры или паштетов он похвастаться не мог, все по существу: кусочек масла в масленке, колбаса, брынзы ломоть, сетка яиц, кастрюля с вермишельевым супом и примерзший к стенке холодильника пучок зелени, в морозилке лежала пачка вареников и мясо. Надо бы ему отовариться немного, новый год через пять дней все таки. Через пару минут ловких движений ножом и заварочным чайничком Константин уже нес в спальню две дымящиеся кружки чая с сахаром, которые он доблестно нёс за ручки одной рукой, и тарелку с бутербродами. Он положил завтрак на тумбочку со своей стороны и сел на край кровати, скрипнув пружинами. Вера как спала, так и продолжала спать, плотно укутавшись в одеяло, а на лице было торжественное умиротворение, словно она наконец обнаружила себя в желанном тепле. Тихонов осторожно похлопал её по бедру, наклонился и поцеловал щеку в испарине. — Вера, солнышко...- прошептал он, ладонью поглаживая её плечо под одеялом.- подъём, чай остынет. В ответ она натянула одеяло до макушки головы и раздраженно фыркнула. Он тяжело вздохнул. — Вер, мне на работу скоро выезжать, а я тебя ещё до дома довезти должен. — Тихонов, будь человеком... у меня каникулы...- она начала переворачиваться на другой бок. Мужчина дёрнул за уголок одеяла, который девушка отчаянно прижимала к лицу, и она тут же поморщилась от света, бьющего прямо в глаза. Он встретил шквал бурканья и мелких ругательств по типу «иди в жопу дааа...», но она все же привстала на кровати, прикрывшись одеялом и сонно хлопая глазами, и потянулась к бутерброду. Константин улыбнулся, прижал её ближе и поцеловал в шею, взяв в руку кружку с надколотым краем. Ночью снежная пурга была сильной. Не было ни намёка на следы от шин, людских шагов и промерзлых лап уличных зверей, улицу застелило девственно белое, сияющее при свете солнца покрывало, ещё незатоптанное слякотными подошвами. С утра пораньше Константину пришлось вычищать дорожку к уазику, а затем и саму машину, потому что невозможно было открыть даже дверцу. Пока он возился с приведение служебный транспорт в подобающий вид, Вера уже успела запрыгнуть внутрь. Она облокотилась на своё переднее сидение, накручивая на палец прядку темно русых волос и лениво переключая волны радио в машине. На голове ярким пятном сидел берет, от тела и чистенькой одежды пахло мужским гелем для душа. На коленях лежала кожаная сумка с академическими работами, разными резаками, карандашами и клячками, на ремешке была завязана ленточка от букета, подаренным лейтенантом. От печки стёкла в машине запотели, Вера начала вырисовывать разные узоры и фигуры кончиком пальца. Когда она выводила сердечко, мужчина уже закончил счищать снег и посмотрел на неё через окошко, улыбнулся, похлопал по рисунку рукой в перчатке и перешёл на свою сторону. Открытая дверца принесла поток воздуха в мирное тепло салона, он пах морозом, махоркой и дешевым одеколоном. Константин шустро пристегнулся и завёл машину, грея красные щеки и нос в краях шинели. Девушка повернулась к нему, прижав к животу одну ногу. — Лейтенант, сникерс хочу. Он на секунду замер, не сообразив сразу, а потом хмыкнул и полез в бардачок. На самом верху, лёжа на подушке из скомканных бумажек и мелочи, лежал красивенький импортный батончик с ярким логотипом. Он вложил его ей прямо в руку. — Держи, сластёна. И он выехал из за двора под аккомпанемент песен Меладзе и жевания Веры. Улицы посёлка в это время безлюдны, к тому же сейчас у всего молодого дарования каникулы. Квартал с хрущевками остался позади, его заменила дорого у таёжного леса, которая вела к цепочке избушек с запущенными дворами. Константин притормозил в паре домов от калитки Пятифановых и мотнул головой к Вере. — Приехали, солнышко.- он улыбнулся и похлопал её по колену. Она обняла его на прощание, как всегда делала, он ответил объятиям и поцеловал её в прикрытую волосами шею. Она вышла из машины, а он сидел и смотрел ей вслед, ждал, пока её силуэт не войдёт в пределы двора, и только тогда выехал на оледеневшее шоссе. Вера зашла за калитку, и уголки улыбки сразу же начали ползти вниз, многие могут узнать в ней себя - не всегда возвращение домой предшествует чему то хорошему. Двор был укрыт белым ковром снега, сарай как обычно закрыт на замок и забаррикадирован мангалом и старыми досками, в нем лежала неисправная техника, которую лучше бы сдать на металлолом, садовая утварь и двухколесный велик Ромы, дожидающийся лета, с его удобным для езды гравием и комарами. От крыши сарая до жёрдочки на окне второго этажа тянулась верёвка для белья, пустующая на время зимнего периода. Снег глухо хрустел под подошвой сапог девушки, вытаптывая к крыльцу дома тропинку. Она зазвенела увесистой связкой ключей с брелоком и отворила старинную деревянную дверь. В прихожей пахло невыветрившимся с маминого ухода кофе, табачным дымом и смесью женских духов и одеколона от курток с шубами. У вешалок стояло зеркало, под ним столик с полками для ключей, предвыходной косметики и обуви, на гладком стекле были приклеены наклейки из журналов, шоколадных батончиков и вкладыши жвачки турбо, внизу в уголке стоял высохший многолетний отпечаток губ Веры, который никто так и не стёр. Девушка обтерла ногами коврик на пороге и начала расстегивать сапоги, держась рукой за стену. Послышались скрип стула и быстрые шаги, а затем из кухонного проема высунулось туловище брата. Юношеское, ещё даже детское лицо было обрамленно взрослой сухой серьёзностью, черты словно выжженны по дереву, острые скулы и нахмуренные брови, имеющие постоянное выражение предосторожности, а под глазом ссадина с подсохшей коричневой кровью и синяк на челюсти, что абсолютно не удивило Веру. Он был в пижаме с человеком пауком, у майки на воротнике когда то была дырка, которую с любовью зашила старшая сестра, и теперь на её месте был еле заметный бугорок стежков красной нитки. — Доброе утро, все хорошо?- деловито спросил Рома, прищурив карие глаза на сестрицу, словно старший, допрашивающий малолетку. — Доброе, ага, я у Насти ночевала, окончание семестра отмечали.- увидев выражение лица брата, она закатила глаза.- не пила я. — Я бобик слышал.- ответил он, зная звук скольжения шин милицейской машины также хорошо, как песни Цоя. — Старлей подхватил по дороге, он патрулем разъезжал.- она закинула пальто и берет на стул. Презрение Ромы слегка стихло. Товарищ лейтенант частенько упоминался в разговорах между домашними, у них с Верой была байка, что она приезжает к нему в участок помогать с рапортами, от того и задерживается до поздна и возвращается домой на уазике, мать особо против не была, Ромка был почти что на мушке у милиции, от того и был шёлковее обычного, да и работа в милиции при старшем лейтенанте гарантировала дочурке рекомендации в будущем для магистратуры, опустим момент, что Верино искусство далеко от судебных бумаг. Но она действительно иногда приходила и наравне с ним горбилась над столом, искусно выписывала документы своим изящным почерком, за что каждый из работников уважал её и угощал то половиной обеда из дома, то ирисками с тортом, так как работала она не каждый день, неофициально, и зарплату ей не выдавали, да и даже меньшим процентом от собственной получки в лихие девяностые никто делиться не планировал, ну, кроме Тихонова, хотя денег она никогда у него не брала. Промолчали они лишь о нескольких подробностей таких рабочих дней, да и не стоит Оксане Рафиковне за сердце хвататься. Проходя мимо брата, Вера обвила одной рукой его шею и попыталась поцеловать в лоб, но тот увернулся с протестующим «эээ» - он считал такие телячьи нежности не пацанским делом. Она зашла в кухню. Тихо играло утреннее радио на холодильнике, сверкала гирлянда над полкой с чашками, посуды в раковине не было, что очень обрадовало Веру. На столе с красной скатертью над клеёнкой лежала скромная тарелка с кусочками отварной картошки. — А чего ты одну картошку ешь?- спросила девушка, положив кожаную сумку на свой стул. — Да я пожарить хотел, а тут смотрю, масла нет, никакого вообще, в магазин решил не идти, вдруг у тебя ключей нет.- Ромка сложил за спиной руки и облокотился о косяк проёма. Вера прыснула смешком. Она сняла с гвоздика свой платочек, которые мать заставляла надевать при готовке, даже сына, когда тот помогал лепить пельмени, и обошла стол, направшись к холодильнику. — А на сале уже не модно жарить? — Ма сказала сало для шашлыка на новый год оставить. В ответ она кисло улыбнулась, открывая морозилку и вынимая из неё небольшой белый брусок в целлофане. Мальчик, как по команде, подошёл к плите и поставил разогреваться сковороду. — Планируешь чем нибудь полезным сегодня заняться?- она закинула кусочек сала на раскаленный чугун. — Верка, помилуй... у меня каникулы.- с преувеличенным драматизмом простонал Рома. — Везёт тебе,- помолчав, спросила.- в школе никаких проблем нет?- она многозначительно кивнула на его побитую морду. Брат замялся. — Ниче серьёзного... Вера вздохнула, его «ниче серьёзного» никогда ничего хорошего не означало, но решила не продолжать разговор и просто закинула ранее отварной корнеплод в шипящий жир. Кухня сразу наполнилась ароматом хрустящей корки. Пока она возилась с картошкой, Рома достал из своих закромов литровую бутылку лимонада и разлил его в два гранёных стакана, надеясь поесть вместе, но Вера положила на стол лишь одну тарелку залитой яйцом картошки и села за стол, подвинув к себе стакан с газировкой. Он опустился на свой стул, закинув ногу на сидушку. — Ты не будешь?- спросил удивлённо, накалывая на вилку ломтик. — Я у Насти поела, посижу с тобой просто.- девушка подперла подбородок рукой, делая маленькие глотки. Она наблюдала за завтракающим братом. Его сосредоточенное на еде лицо, дрыгающий кадык и сжимающаяся челюсть до боли напоминали отца, она надеялась, нет, молилась, чтобы в конце концов Рома перенял от него только это. В остальном он был похож на мать: темные волосы, татарский разрез глаз и тональность голоса. Сестра была его противоположностью, особенно заметные черты лица взяла у матери, а русые волосы и голубые глаза у пахана. Это и делало их друг на друга похожими и непохожими одновременно. Маленькая стрелка часов медленно достигла десяти утра, Рома уже доел и мыл в раковине посуду. Вера внимательно рассматривала зарисовки из института, словно могла найти в них лишний штрижок. Но тут её отвлек демонстративный кашель брата и она подняла голову. — Вер, можно Бяша вечером придёт? Я ему обещал показать кассету с терминатором два.- спросил мальчик, вытирая руки. — Бяша? Это... Будаев что ли?- встретив его кивок, она закатила глаза.- обещаете дом убрать? На Рому покосился хитрый сестринский взгляд. Он вздохнул. Следующая очередь была её, но ему пришлось согласиться на эти условия. Вставая со стола, она всё же улучила момент, когда бдительность братишки ослабла, и поцеловала его в висок, обняв и чуть не задушив. Рома вскрикнул и попытался её толкнуть, но она уже отпрыгнула, вышла из кухни и запрыгнула сразу на вторую ступеньку лестницы. Комната Веры находилась на втором этаже напротив ванной, с Ромкиной её разделяла длинная стенка за шкафами. Она поддерживала вечный творческий беспорядок: мольберт в углу, собранный когда то ещё несторчащимся отцом из старых досок, к планшету приколоты несколько поделенных напополам ватманов с людьми в полный рост и набросками портретов. В том же углу чемоданчик с масляными красками, вокруг него пол вечно заляпан мазками и жирными пятнами. Пёстрые лица академических натурщиком глядели с высыхающих полотен, висящих на гвоздике в любом пустом пространстве на стене. Банки с кистями всей возможной густоты и ширины разбросаны по всему периметру, некоторые совсем новые, а другие на ладан дышат и все ждут, когда же художница решит упокоить их душу. Стол напротив окна забит учебниками по основе искусств, человеческой анатомии и собранием картин Клода Моне - особенно любимым Верой художником. Напротив кровати с настенным ковром стоял шкаф со множеством книг, ассортимент начинался со строгой отечественной литературы и заканчивался неполной коллекцией Гарри Поттера, одна подкосившаяся полка кощунственно подпиралась сборником Мандельштама. Среди книг запылились даже детские сказки, самая любимая у Веры была «мешок яблок», Оксана Рафиковна в детстве всегда читала ей перед сном, ласково называя лапочкой-дочкой, потом она сама стала читать её Роме, засыпая, он бормотал и гордо сравнивал себя с коварным волком. Комната постоянно проветривалась в отсутствие хозяйки из за ядовитого запаха растворителя, приходя, Вера всегда закрывала окна, но в этот раз она была слишком уставшей и поэтому сразу плюхнулась спать на заправленную кровать прямо в колготках и платье. Меховое одеяло пахло старьем, щекотило лицо своей колючей шерстью и ужасно хорошо грело. Девушка укуталась в него, словно бабочка в кокон, и повернувшись к стене, уснула сном без сновидений. Снизу слышался приглушенный шум работающего пылесоса. Резкий звон стационарного телефона пробил насквозь и без того беспокойный сон. Вера приподнялась, долго пытаясь сориентироваться во внезапно вернувшуюся явь, затем встала, вышла из комнаты и спустилась вниз. Она вошла в кухню и подняла трубку, сдерживая зевок. — О, Верочка, ты дома?- послышался ласковый голос матери, слегка осипший, вероятно от усталости и курения. Вера заспанными глазами поглядела на часы, циферблат показывал без пятнадцати четыре. — Я в холодильник курицу с костями поставила размораживаться, наваргань что нибудь, хорошо? Я сегодня за Алексеевну досижу, приду поздно. Мать что то ещё долго щебетала, на что Вера одобрительно мычала и иногда кивала, будто оппонентка могла её видеть, затем попрощалась и повесила трубку. Дом снова погрузился в тишину, нарушаемую лишь воем метели за его пределами и стуком часов. Девушка встала, вышла из кухни и поднялась наверх, но не к себе. Она заглянула к Роме. Комната Ромки была крохотной, чуть меньше её комнаты и чуть больше чулана. Воздух здесь был спёртый, пахнущий пылью и мальчишеским потом. В потолке была небольшая проплешина, щёлка, откуда капал таявший снег прямо на ковёр, он уже давно обещал заделать её, но вскоре просто подложил садовое ведро из сарая. Её взгляд упал на брата. Ромка спал, скинув одеяло на пол, сложив руки на подушке и уложив на них голову. Судя по томику комиксов, лежащему в раскрытом виде на полу, его утомила команда Вольтрона. Над кроватью стояла полка с его медалями, дипломами и фотографиями с группой и тренером, а в самом центре стояла керамическая фигурка боксерских перчаток - подарок Веры на первый день в секции. На полу валялись вещи, непонятно, чистые или грязные, на столе у окна учебники с тетрадями, настольная лампа, чашка с засохшими на дне чаинками и конфетный фантик. Большой продолговатый деревянный шкаф делился на два отсека, первый с вешалками и парой полок внизу для одежды, а во втором Ромка бережно хранил кассеты с мультиками и фильмами с кривым дубляжом, которые они втроём с мамой часто смотрели у него в комнате на видике, оставшемся ещё с союза, потертые боксерские перчатки, железный конструктор, ящичек с инструментами и мажущийся флакон рексоны мэн - Вера почти насильно заставляла его соблюдать элементарные нормы гигиены. От кожанки, на удивление висевшей на вешалке, разило сигаретами - либо у матери стащил, либо вернул себе заначку, которую сестра отобрала дня два назад. Вера присела на край продавленной кровати так тихо, что пружины едва пискнули. Её движения были осторожными, почти невесомыми, будто она боялась разбудить не только брата, но и ту тяжёлую гнетущую тишину, что наполняла комнату. Она протянула руку и коснулась его спутанных, жёстких волос, провела ладонью по виску, стараясь не задевать ссадину на щеке, смывая невидимую грязь, боль, всю эту уличную гниль, которую он таскал на себе. Он вздрогнул во сне, заворчал что-то невнятное, но не проснулся. Его тело, такое угловатое и напряжённое, под её ладонью слегка дрогнуло, а потом, о чудо, начало понемногу размякать. Мышцы челюсти расслабились, дыхание стало чуть глубже, чуть спокойнее. На миг он снова стал просто ребёнком, уставшим забитым ребёнком, а не тем, кого уже заклеймили в районе как отпетого. Вера сидела, не двигаясь, глотая вставший в горле комок, её пальцы продолжали гладить его волосы, медленно, бережно, как много лет назад, когда она убаюкивала его после кошмаров, маленького и такого на тот момент беззащитного. Она смотрела на его синяк, на ссадины, и в её груди что-то сжималось с такой силой, что становилось трудно дышать. Не злость, не жалость, а холодное отчаяние, потому что она понимала: её ласки, её беседы с ним, её ночи у Тихонова - всё это было лишь временной отсрочкой, слишком тонкой плотиной против потока грязи и насилия, что затягивал Рому. С потолка монотонно стучали в подставленное ведро капли - тихий, мерный звук, словно маятник, отсчитывающий секунды. Вера наклонилась и, почти не дыша, поцеловала его в макушку, тёплую, пахнущую детством, которую он не позволял гладить, наверное, года так три, потом встала, поправила на нём одеяло, накрыв до подбородка, и вышла так же тихо, как и вошла. Вернувшись в комнату, она села на кровать, облокотилась о стену и закрыла глаза. Слёз не было, происходящее с ней давно перестало выжимать её, была только пустота, густая и липкая, как смола, и одно единственное, чёткое принятие, вшитое в сознании: пока Ромка спит дома, а не на нарах, пока его можно вот так накрыть одеялом, у неё нет выбора, даже если этот выбор каждое утро отнимает у неё по кусочку души. Хотя тот, кому она приносит эти кусочки, дарит береты и оставляет ей целые, ненадколотые кружки.