Часть 22

Всё снова вышло наружу в самый неподходящий момент — на общем собрании актива школы по поводу предстоящего фестиваля. Роман-кун, как главный организатор, вёл собрание. Маша и Фома сидели рядом. Всё шло ровно, пока речь не зашла о оформлении фотозоны. Маша, записавшаяся в комитет по декору, тихо предложила идею с инсталляцией из засушенных цветов. Голос её был еле слышен, но прозвучал чётко. Роман-кун, не глядя на неё, отрезал сухо, обращаясь ко всем: «Непрактично. Хрупко. Создаст лишние проблемы с уборкой. Следующее предложение». Это была не критика идеи. Это был публичный щелчок. Унизительное игнорирование. В зале на секунду повисла неловкая тишина. Лицо Маши побелело. И тогда взорвалась Фома. ----------------------------------- Она вскочила со стула так, что тот с грохотом упал назад. «Ах, «непрактично»?» — её голос, оглушительный в тишине актового зала, зазвенел ледяной яростью. «А что практично, Роман-кун? Унижать людей, которые пытаются что-то сделать? Это входит в твою «практичную» систему управления?» Весь зал замер. Роман-кун побледнел, его пальцы сжали карандаш так, что тот треснул. «Фудзимото, сядь. Это не место для твоих истерик». «Истерик?» — Фома засмеялась резко, беззвучно. «Истеричка здесь только одна — это твоя уродливая гордыня, которая душит всё живое вокруг! Ты даже красивую идею похвалить не можешь! Только затоптать! Как и её!» Она ткнула пальцем в сторону Маши, которая сидела, опустив голову, её плечи мелко дрожали. «Ты думаешь, все забыли, как ты с ней обошёлся? Как орал на неё на весь коридор? Как называл её? А теперь ещё и здесь, при всех, пытаешься добить? Не ДОЖДЁШЬСЯ!» Роман-кун встал. Его лицо было искажено бешенством и сгорающим от стыда гневом. «ЗАТКНИСЬ! — прогремел он, и окна задрожали. — Ты ничего не понимаешь! Ты, со своим убогим, хаотичным существованием, смеешь меня учить? Ты, которая разбила всё одним своим дурацким вмешательством?» «Я разбила?» — Фома заходила перед ним, как разъярённая тигрица. «Это ты всё разбил своей холодностью и самовлюблённостью! Я хоть пыталась её собрать! А ты что делал? Лизал раны своему самолюбию!» ----------------------------------------------- Роман-кун, потеряв последние остатки контроля, сделал шаг к Фоме, его рука непроизвольно поднялась в угрожающем жесте. «Ещё одно слово...» И тут поднялась Маша. Она встала медленно. Её лицо было мокрым от слёз, но в глазах горел сухой, ясный огонь. Она прошла мимо Фомы, которая замерла, и встала прямо перед Романом-куном. Их разделял лишь узкий стол. Зал затаил дыхание. Он смотрел на неё, и в его взгляде было всё: ярость, боль, недоумение, надежда. «Всё, — тихо сказала Маша. Её голос был хриплым, но он нёсся в абсолютной тишине. — Хватит». Она посмотрела ему прямо в глаза — впервые за долгие недели. «Ты кричал, что я предательница. Что я ничтожество. Что я часть какого-то цирка». Она сделала паузу, глотая воздух. «Но посмотри на себя сейчас. Кто ты здесь? Режиссёр? Нет. Ты — главный клоун в этом цирке. Который орёт на всех, потому что не может справиться с собственной болью. И тащит за собой в яму всех, кто рядом». Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел. Её рука взметнулась быстрым, резким движением. Не со всей силы, но с такой сконцентрированной, хлёсткой точностью, что звук удара ладони по его щеке прозвучал на весь зал — сухо, звонко, как выстрел. ЩЁЛК. Время остановилось. Роман-кун замер, его голова чуть отклонилась от удара. На его щеке заалело яркое пятно. В его глазах не было гнева. Был только шок. Абсолютный, всепоглощающий шок. Шок от того, что его тень, его тихая Маша, его «ничтожество» — ударила его. При всех. ----------------------------------------------------- Маша опустила руку. Она смотрела на свою покрасневшую ладонь, потом на его лицо. Никакого триумфа в её взгляде не было. Только бесконечная усталость и пустота. «Вот и всё, — прошептала она так, что слышно было только ему. — Мы квиты. Ты причинил мне адскую боль словами. Я причинила тебе стыд и унижение поступком. Теперь мы действительно чужие». Она развернулась, взяла за руку ошеломлённую Фому и повела её к выходу, не глядя по сторонам. Её спина была прямой. А Роман-кун так и остался стоять. Рука медленно потянулась к пылающей щеке. Он смотрел в спину уходящей девушки, которая только что поставила в их отношениях окончательную, жирную точку. Пощёчина была не физической расправой. Это был акт освобождения. От него. От его власти. От их прошлого. Она не просто ударила его. Она публично разорвала последнюю нить. В зале стояла гробовая тишина. Даже Фома не находила слов. Они просто вышли, оставив за собой зал, полный шокированных людей, и Романа-куна, который впервые в жизни понял, что значит быть абсолютно, бесповоротно и публично проигравшим. Не в споре. В войне, которую сам и развязал.