Часть 32

Библиотека была пуста. Слова Романа-куна — «Иди и разберись со своим солнцем» — висели в тишине, как приговор. Приговор её бегству. Дудос-тян сидела за столом. Перед ней лежал чистый лист. Раньше она бы начала с плана. «План "Восстановление системы "Печка-кун"». Шаг 1: Признание ошибки. Шаг 2: Предложение новой, оптимизированной модели взаимодействия...» Теперь она знала — этот путь ведёт в тупик. Он уже ненавидел её «оптимизацию». Он видел в ней холодный расчёт. Она взяла ручку. И просто написала сверху: «ПРОБЛЕМА: Мне больно. Ему больно. Мы сломали что-то важное». Никаких «переменных», «гипотез» или «эффективности». Просто констатация боли. Её собственной. Впервые. Она вспомнила, как он плакал у окна. Его горькие слова. Его усталое, взрослое лицо. Раньше она видела в этом «эмоциональную нестабильность». Сейчас она видела человека, которого ранила. Она встала. Её ноги сами понесли её. Не по оптимальному маршруту. Просто вперёд, по коридорам, где они раньше смеялись. Она не знала, где он. Не просчитывала вероятности. Она просто искала. И нашла. На крыше. На их крыше. Печка-кун сидел, прислонившись к ограждению, смотря в серое небо. Он услышал шаги, но не обернулся. Его спина была напряжена, как тетива. Дудос-тян остановилась в двух метрах от него. Безопасная дистанция. Дистанция для переговоров. Но сегодня переговоров не будет. — Я испортила всё, — сказала она тихо. Голос был ровным, но без привычной стальной оболочки. Просто усталым. Он ничего не ответил. Продолжал смотреть вдаль. — Я пыталась... сделать «логичный» выбор. Уйти к Роману-куну, — продолжила она, и слова давались с трудом, как признание в преступлении. — Потому что там было тихо. Понятно. Без этой... этой бури чувств. Печка-кун медленно повернул голову. В его глазах не было гнева. Была усталая, бездонная грусть. — И что же он сказал? — Он отказал-кун. Назвал это трусостью. И был прав. Он снова отвернулся, но плечи его чуть опустились, будто из них выпустили часть напряжения. — Я не знаю, что делать, — призналась Дудос-тян. Это была самая страшная и самая честная фраза в её жизни. — У меня нет плана. Нет алгоритма. Мои схемы не работают. Я... боюсь. Боюсь, что уже ничего не исправить. Боюсь этой боли. И боюсь, что причиняю её тебе. Он молчал так долго, что она подумала, что он просто встанет и уйдёт. Но он не ушёл. — Я тоже боюсь, — наконец сказал он, и его голос прозвучал приглушённо, будто из-под толщи льда. — Боюсь, что для тебя я — просто... источник позитивных эмоций. Как солнечная батарея. Которая должна всегда светить. А если у меня есть своя боль, своя тьма — я становлюсь неудобным. Неэффективным. И ты ищешь замену. Более стабильный источник. Она сделала шаг вперёте. Всего один. — Это неправда. Ты не источник. Ты... ты был домом. Тёплым и живым. А я... я пыталась навести в этом доме такой же порядок, как у себя в голове. Вымести пыль, расставить всё по полочкам. И не заметила, что выметаю самую жизнь из него. Она видела, как сжались его кулаки. — А Роман? — Роман-кун был... чистым листом. На котором можно было чертить чёткие схемы. Мне было с ним спокойно, потому что ему было хуже, чем мне. Это было эгоистично. И низко. Я использовала его боль, чтобы спрятаться от своей. От нашей. Ветер подхватил её слова и унёс. Наступила тишина. Но не та, ледяная, что была после ссоры. Другая. Хрупкая, натянутая, но живая. — Я не прошу прощения по протоколу, — сказала она, глядя на его спину. — И не обещаю, что научусь правильно чувствовать. Я, наверное, никогда не буду такой, как ты. Но я... хочу попробовать. Не строить планы. А просто... быть. Рядом. Даже если будет больно. Даже если будет сложно. Если ты... если ты ещё можешь этого хотеть. Печка-кун глубоко вздохнул. Потом поднялся. Он повернулся к ней. Его лицо было измождённым, но в глазах, наконец, не было той горькой стены. — Я не могу просто взять и перестать ревновать, — сказал он честно. — И не могу забыть, как ты тогда смотрела на меня. Как на сбой в программе. — Я знаю. — И я не знаю, как нам теперь быть. — Я тоже не знаю. Он посмотрел на неё, и в углу его рта дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Такую же уставшую. — Похоже, мы оба теперь без карты. — Да, — она кивнула. — Только компас. Он молча смотрел на неё. Потом медленно протянул руку. Не чтобы обнять. А чтобы показать ладонь. Открытую. Незащищённую. Как белый флаг. Как приглашение. — Сначала, — сказал он тихо, — давай просто посидим. Без планов. Без графиков. Давай просто... помолчим. Вместе. Дудос-тян посмотрела на его ладонь. Потом медленно, будто боясь спугнуть, шагнула вперёд. Она не взяла его за руку. Она просто опустилась рядом на холодный бетон, на почтительном, но уже не бесконечном расстоянии. Их плечи почти соприкасались. Он опустил руку. Они сидели так, смотря на закат, который пробивался сквозь серые тучи. Никто не говорил. Не было планов, признаний, обещаний. Была только тишина. Но на этот раз — общая. Не идеальная. Не лечебная. Просто тишина двух очень уставших и очень сбитых с толку людей, которые решили, что даже эта неуверенность — лучше, чем ледяное одиночество по разные стороны баррикады. Это был не конец войны. Это было первое, шаткое перемирие. Начало самого трудного пути — пути обратно друг к другу, без гарантий и без карты. Только с этим хрупким, общим молчанием под наступающими сумерками.