Часть 3

      Сознание возвращалось рывками, как будто кто-то вытягивал его из ледяной бездны за обрывки воспоминаний. Удар. Тяжелый, оглушительный звон стали о сталь.Эрлинг до сих пор чувствовал, как вибрация от столкновения меча с датским топором отзывается в его локте. Он не знал имени того великана в рогатом шлеме, что вел наёмников ля него он был просто воплощением рока.        Он помнил, как датская сталь, холодная и беспощадная, нашла брешь в его защите. Помнил, как его верные люди падали, пытаясь закрыть его своими телами от бесконечного потока врагов. Последнее, что запечатлелось в его слабеющем разуме — багровая кровь, смешанная с грязью, и осознание, что его сага окончена на этом безымянном поле. Ещё помнил крик.Свой или чужой — уже не разобрать. Запах промерзшей земли, перемешанный с железистым привкусом крови. И холод.Бесконечный, парализующий холод, который должен был стать последним, что он ощутил в этой жизни. Он ждал Валькирий, топота копыт по радужному мосту, но вместо этого пришла тьма — густая и липкая, как смола.       Эрлинг резко вдохнул, и его легкие, еще помнившие ледяное крошево последнего вздоха на поле боя, обожгло неожиданным, почти болезненным теплом. Это не был промерзший, сырой воздух, пропитанный гарью пожаров и тяжёлым запахом смерти. Здесь всё было иначе. Воздух был чистым и удивительно живым. Первым в сознан сознание Эрлинга проник терпкий, горьковатый аромат полыни, затем нахлынул густой, смолистый дух свежей хвои и можжевельника — так пахнут старые леса в полдень, когда солнце прогревает кору деревьев до самого сердца.       Но среди этих запахов неуловимо пробивалось нежное, почти эфемерное. Это был запах нагретого воска, сухих лесных цветов и тот едва заметный аромат чистоты, который бывает только в доме, где царит женская рука. Этот запах не принадлежал войне. Он принадлежал миру, о котором Эрлинг успел забыть: запаху разогретого очага, покоя и той самой странной, манящей сладости, которая обещала спасение, а не гибель.       Он открыл глаза, пытаясь понять, где находится Над ним был не серый небосвод, затянутый удушливым дымом пожарищ, и не холодная сталь вражеских клинков, а неровный, изъеденный временем и сыростью каменный свод. Пещера? Грот? Его взгляд, еще мутный от лихорадки, заметался по стенам. Блики огня от очага мягко плясали на камне, выхватывая из густой темноты связки сухих, пахучих кореньев, глиняные кувшины с терпкими настоями и тяжелые, лохматые шкуры. Воздух здесь не пах гарью и смертью.       Это не было похоже на чертоги Одина, которые Эрлинг иногда видел в своих снах перед очередной битвой. Здесь не гремели золотые кубки, не звенели щиты о дубовые столы и не слышалось хриплого, пьяного смеха павших героев, празднующих свою вечную славу. Здесь царила тишина — густая, обволакивающая, почти осязаемая, нарушаемая лишь едва слышным треском прогорающих поленьев. Похоже, это был дом, ну или хотя бы временное жилище. Но какая сила, чей причудливый разум могли создать приют здесь, среди скал?       Эрлинг попытался пошевелиться, но тело отозвалось странной, тягучей тяжестью, будто вместо крови в жилах застыл свинец. Это не была привычная боль после долгого перехода — это была глубокая, изнуряющая слабость, от которой кружилась голова. С трудом, преодолевая дрожь в пальцах, он уперся ладонями в шкуры. Ему удалось лишь немного приподняться на локтях, и этот скромный успех заставил его сердце биться часто и неровно. Взгляд, еще затуманенный, медленно преследовал по пространству грота и внезапно замер.       Там, у самого входа, где тяжелая лосиная шкура едва сдерживала натиск солнечного света, стояла женщина. Эрлинг нахмурился, всматриваясь в её силуэт. Неужели он в плену и враги оставили его в этом гроте не одного? Но это место не было похоже на тюрьму. Грот дышал заботой, а не плесенью подземелий.Но больше всего его поразило не само её присутствие, а её волосы. Он никогда не видел ничего подобного: они были не просто светлыми, а почти белоснежными, слепяще-чистыми, словно в них навечно запутался свет зимней луны.       "Снежная дева..."— пронеслось в его разуме. Неужели он всё-таки умер и это одна из тех, кто провожает души? Или он окончательно лишился рассудка от ран? От этого удивления и накатившей новой волны бессилия локти его подогнулись. Эрлинг не удержался и с тихим, измученным стоном упал обратно на ложе. Этот звук, такой слабый в тишине пещеры, заставил женщину обернуться. Свет, бивший из-за края тяжелой шкуры, на мгновение ослепил Эрлинга, превращая фигуру женщины в сияющий, почти божественный силуэт. На мгновение ему показалось, что сама зима шагнула с порога внутрь грота, но когда она вышла из ореола слепящих лучей и мягко двинулась к нему, он окончательно перестал дышать.       Это была девушка — молодая, но с тем достоинством в осанке, которое обычно приходит лишь с годами власти. Она была ослепительно, почти пугающе красива. В её лице не было той податливой мягкости, которую он привык видеть у женщин, ждавших воинов из походов. Эрлинг успел заметить чёткие линии скул, которые придавали её лицу выражение благородной суровости, почти отрешенности.       А когда она подошла совсем близко, он увидел, что в её взгляде нет страха перед раненым, окровавленным мужчиной, нет брезгливости или холодного любопытства. Напротив, в их глубине, цвета невероятного, бирюзового оттенка, какой бывает у чистейшего льда, подсвеченного весенним солнцем, светилась торжествующая человеческая радость.       Приблизившись к ложу, она плавно опустилась на колени прямо на каменный пол, не заботясь о подоле своего серого платья. Её белоснежная коса соскользнула с плеча и легла на мех, которым он был укрыт, совсем рядом с его здоровой рукой.       Она протянула ладонь и, прежде чем он успел что-то сказать, приложила её к его лбу. Это прикосновение было настолько естественным и полным тихой власти, что недоумение и беспокойство в разуме Эрлинга начали медленно отступать, сменяясь странным, неведомым ему ранее чувством защищенности.       — Тише, — негромко произнесла она, и её голос отозвался в его груди приятной вибрацией.       — Твоя битва закончилась три дня назад. Сейчас ты здесь, и ты будешь жить.              Эрлинг попробовала заговорить, и собственный голос показался ему чужим: надтреснутым, сухим и слабым, как шелест травы, побитой первыми заморозками.       — Где я?.. — выдохнул он, борясь с настойчивым желанием снова закрыть глаза, поддавшись уютной, манящей тьме.       — И кто ты?       Девушка не отвела взгляда. Она лишь опустила руку на его плечо, побуждая опуститься на ложе. В этом жесте не было грубости, но было то самое властное спокойствие, которое ощущалось сильнее любых железных оков. Оно лишало его воли к сопротивлению, заменяя её странным, почти болезненным доверием.       — Ты в безопасности, воин. В моём жилище. Сюда не ведут тропы твоих врагов, и даже волки обходят этот грот стороной. Ты был изранен настолько, что твоя душа уже одной ногой стояла в чертогах смерти. Даже Хель, верно, уже занесла твое имя в свои свитки и приготовила тебе место за своим холодным столом.       Она сделала паузу, и в её бирюзовых глазах снова вспыхнула та самая радость — не женская, кокетливая, а гордая, почти торжествующая радость победителя.       — Но твой дух оказался строптивее твоего изрубленного тела. Ты боролся с самой судьбой так яростно, словно хотел перегрызть нить, которую пряли Норны. Я видела это, видела каждый твой вздох, ставший вызовом небесам. И я решила, что такой огонь еще рано гасить. Я помогла тебе остаться.       Эрлинг нахмурился, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот. В её словах было слишком много того, что не под силу обычной смертной деве. Его взгляд, в поисках ответа снова остановился на её белоснежных волосах и на этом немыслимом, бирюзовом цвете глаз, в которых отражалось пламя очага.       — Кто ты?.. — повторил он, и в этот раз в его вопросе было больше суеверного трепета, чем любопытства.       — Ты говоришь так, будто сама решаешь, кому жить, а кому пасть.       В гроте повисла тишина — густая, звенящая, почти осязаемая. Было слышно лишь, как жадно трещат сухие поленья в очаге и как снаружи, за тяжелой шкурой, шумит ветер, пытаясь прорваться внутрь.       Девушка чуть помедлила с ответом, а затем произнесла негромко, но так, что этот голос, казалось, заполнил собой всё пространство грота.       — Я — Регинлейв. Дева щита. Валькирия. Эрлинг почувствовал, как его сердце пропустило удар. Имя, которое он шептал перед каждой битвой, теперь обрело физическое воплощение. И оно пахло хвоей, было пугающе прекрасно и смотрело на него глазами цвета бирюзового льда.