Морок Кудыкиного холма: Эскель

      – Знаешь, отчего нас называют ведьмаками? – спросил он. – Потому что мы дети ведьм.       – Ну, блин… – Геральт осекся. – В смысле, что еще за вымысел? Ведьмаки от ведьм. Да я тебя умоляю.       – Ты можешь воспринять это как шутку, но я говорю тебе чистую правду. Первые ведьмаки были детьми женщин с неконтролируемыми магическими способностями, которых и звали ведьмами. Они были не вполне в своем уме, и охочие юнцы нередко пользовались ими для сексуальных утех. Дети, результат таких развлечений, чаще всего выбрасывались. Или подбрасывались. А из приютов и сиротских домов, бывало, попадали в ведьмачьи школы.       

Диалог Престона Хольта и Геральта из Ривии

      Тихой поступью ведьмаки пробирались меж елей, почти не издавая звуков. Мечи они держали наготове, ожидая атаки откуда угодно. Ведьминых возможностей они пока не ведали. Вообще, коль ведьма на этом треклятом холме является на самом деле чародейкой, её следовало бы сдать на растерзание капитулу чародеев, однако же местное управление, причём с одобрения короля искали именно ведьмака. Неужто здешняя ведьма перестала быть представителем рода людского? Или же чародейское братство не решалось признавать её одной из них? Может они и подтолкнули короля убить оную руками ведьмака, чтоб самим не пришлось разбираться? Ответа на сей вопрос у ведьмаков не имелось.       Лошадей все трое оставили в городе. Они пытались сперва въехать на холм верхом, однако животина ни в какую не желала подниматься. Стало быть, чувствовала серьёзную опасность. У животных на такое чуйка куда лучше, чем у людей.       Эскель нередко оглядывался. Его бледная от эликсиров кожа особенно сильно выделялась на фоне древесных стволов. Собственно говоря, так было и с остальными ведьмаками. Геральт и Ламберт, такие же белые как и Эскель, выпили ровно те же эликсиры. Оставалось надеяться, что сделали они это не зазря.       Их медальоны в виде ощерившейся головы волка слегка подрагивали, ощущая в округе силу магическую. И чем выше поднимались охотники на нечисть, тем сильнее дрожали медальоны. Благодаря этому становилось ясно, куда надо двигаться.       Уже скоро они набрели на избу. Стояла она на земле, в противовес словам местных, утверждавших будто она на курьих ножках. Ведьмаков это не удивило. Они изначально так и предполагали, что «курьи ножки» есть ничто иное как байка, придуманная дабы ещё больше очернить Ягиню.       Подойти ближе компания не сумела. Как только все трое двинулись в сторону жилища ведьминого, вокруг тотчас невесть откуда взялся туман, густой как молоко. Медальоны задрожали пуще прежнего, словно готовые соскочить с шей хозяев.       «Зараза» – пронеслось в голове Эскеля и в этот самый момент он потерял из виду Геральта и Ламберта.       Каким образом это произошло, Эскель не понял. Ещё пару мгновений оба ведьмака стояли по обе стороны от него, как вдруг туман обволок их с головы до пят, а в следующую секунду их и след простыл.       «Да чтоб эту Ягиню накеры драли! Сука! Сука! Сука!»       Эскель запаниковал. Да, у него уже имелся какой-никакой ведьмачий опыт. И всё же он оставался юнцом, который, в сущности, жизни ещё не видал. Не видал он и подобных чар. Неведение всегда пугает. Даже ведьмаков. Особенно, если ведьмаки ещё слишком юные.       Оглядываясь по сторонам, Эскель только сильнее сжал рукоять меча. Он ожидал худшего. Нападения мантикоры или, того хуже, самой ведьмы. Однако ни мантикоры, ни ведьмы было не видать. Только туман сгущался всё сильнее и сильнее. Да медальон дрожал неистово.       Тишина, абсолютно неестественная давила на ведьмака со всех сторон. Путала и нервировала пуще прежнего. И в этой тишине, до безобразия неправильной, гнетущей и пугающей, Эскель начал то и дело слышать голоса.       Они слышались как будто из-под воды, глухой рябью проносились по ушам. И всё же Эскель смутно припоминал их. Словно ему доводилось уже их слышать давным-давно. Молодой ведьмак, держа меч перед собой отправился к предполагаемому источнику странных голосов. Идти пришлось недолго. Уже через какую-то минуту туман расступился пред ним, открывая взору неожиданную картину.       Это был мальчик.       Пред Эскелем стоял темноволосый мальчик лет семи. В добротной, хоть и усеянной множеством заплаток рубахе, зелёных портках и порядком изношенных лаптях. А рядом с ним ходила полноватая женщина в серой нательной рубахе и длинной, до самых ступней, зелёной юбке.       – Эсау, леший тебя дери, – кричала полноватая женщина, размахивая поварёшкой. – Где твоя сестра? Куда она пошла?!       – Мам… – лепетал мальчонка. – Я… не знаю… прости, пожалуйста, прости…       – Во имя всех богов! Не ребёнок, а кара небесная! Хватит с меня! Никчёмный ты оборванец! Сил моих больше нет! Отец твой, скотина последняя, сдох и легко отделался, тебя с сестрой твоею на моей шее оставил! Нет уж! Хватит! Знаю я, что с тобой сделать!       Эскель видел, как на лице мальчонки отразился страх. Он хорошо знал это лицо. Со временем оно огрубело, стало взрослее и приобрело уродливый полукруглый шрам, но выражение его, выражающее страх, осталось всё тем же.       Ведьмак не мог поверить своим очам. Этот малец был точной копией… самого Эскеля. Того Эскеля, которого давным-давно звали Эсау Келли Камински.       Те времена он, как ни старался, не мог вспомнить. Раньше не мог. До этого самого дня.       – Мама… пожалуйста не надо, мамочка!       – Нет! Хватит с меня! Даже за сестрой приглядеть не сумел, засранец! Пока не отыщешь Мойру, не смей возвращаться!       Воспоминания захлестнули разум ведьмака, да так, что голова начала разрываться. Морок, навеянный туманом, проник в самую глубь души, причиняя неистовую боль. Он уже знал, что будет дальше. Сестру он отыщет в болоте недалеко от деревни. Вернее, её голову, которую будет доедать утопец. В ужасе прибежит обратно к матери. А та, в горе своём, изобьёт маленького Эсау прутом берёзовым, да так, что он потеряет сознание на несколько дней.       А затем будет забытие и, наконец, высокие каменные стены крепости ведьмаков. Каэр Морхен. Позднее юный Эсау узнает, что название крепости исказили с языка Старшего Народа. Caer a'Muirehen – «Крепость Старого Моря». Но в тот момент он не ведал этого. Да и не особо сие знание ему нужно было.       После того избиения прутом он не мог нормально говорить где-то с неделю. Потом случится испытание травами, после которого он, Эсау, по неведомым причинам не сможет вспомнить, что было до этого самого испытания. Даже собственное имя, полную версию которого он и без того не знал, сотрётся из памяти юнца. С того дня он запомнил лишь одно – рыжеволосого мальчика, который, также как и сам Эсау пережил испытание травами. Геральта.       Однако если Эсау отмучился относительно быстро, то с Геральтом дела обстояли иначе. Его повторно отправили на испытание, уже второе за краткий срок. После него-то волосы его, до этого пламенно-рыжие, сделались белее снега. Лишь они вдвоём выжили из той партии. На этом и завязалась их дружба.       Эскель мотал головой, стараясь развеять морок и вскоре образы минувших дней действительно рассеялись. Не было пред ним больше никого из его прошлого. Вместо этого он увидел Геральта и Ламберта. Оба лежали в луже крови подле внушительных размеров валуна.       – Нет… – залепетал Эскель и бросился к полумёртвым товарищам.       – Где ты… был… – голос Геральта, булькающий и хрипловатый, эхом доносился до ушей Эскеля. Темноволосый ведьмак осмотрел раненого друга. Три колотые раны на груди не переставали источать кровь. Затем глянул на Ламберта. У того не хватало руки.       – Морок! Туман вокруг, я даже не слышал… кто это сделал?       Геральт откашлялся кровью.       – Ведьма… она напала… почему ты не помог… нам…       Голос беловолосого ведьмака становился слабее и тише. Эскель, даже со своим нечеловеческим слухом, с трудом мог понять что именно говорит ему друг.       – Геральт! Я не… не слышал. Слушай, я отнесу вас в город! На себе понесу, жизнь поставлю, но спасу!       – Не успеешь уже. Мы… уже почти всё… – на сей раз говорил Ламберт. – Ты подвёл… нас…       Слова Ламберта как гром среди ясного неба поразили Эскеля. В этот момент что-то внутри него щёлкнуло. Надломилось. Что-то, что помогало ему идти дальше. Дыхание участилось против воли, грудь защемило так, что каждый вдох обжигал лёгкие.       – Бедный ведьмак, – раздался женский голос в голове. Нежный, успокаивающий. Таким только колыбельные петь дорогому ребёнку. – Матушку подвёл. Сестрицу не сберёг. И братьев названных потерял навеки вечные… и грядущее твоё не внушает радости. Коль по выбранной тропе дальше путь держать будешь, то и мужчины лишишься, что отца тебе заменил, да детей приёмных твоих постигнет участь ужаснее смерти.       Медальон дрожал, яки волк разъярённый, которого на цепь посадили и куском мяса дразнят. Морок в голове засел крепко-накрепко.       – Не сопротивляйся, мо́лодец добрый. Зачем страдать, коль можно избавиться от всех страданий разом?! Прими гибель достойно, как истинный ведьмак своей Школы. Повернись к лесу спиной, а ко смерти лицом. И встреть её як старого друга. И все заботы вмиг уйдут. Станет легко на душе, ибо нет в этом бренном мире спокойствия, покуда в нём заправляют dh'oine.       Голова звенела, подобно колоколам в Боклере на рассвете. Эскель хватался за неё, выронив меч наземь. Видел бы это Весемир, влепил бы затрещину хорошую. И, самое главное, за дело. Но Весемира тут не было и очень жаль. Уж с ним-то этот заказ оказался бы плёвым…       Молодой ведьмак попытался выровнять дыхание. Вышло невесть как, но лучше уж хоть что-то делать, нежели бездействовать вовсе. Ведь так?..       – Всё за зря. Названных братьев тебе уже не спасти. Так оставь всё. Тебе уже нечего терять в этом мире, а значит можно его покинуть. Никто не заплачет. Никто не вспомнит.       – Пошла… к чёрту… – через силу проговорил Эскель, поднимаясь на ноги. Меч вновь лежал в его руке.       Образы убитых друзей поплыли рябью. И уже через мгновение обратились в туман.       – Сука… а без морока появиться пред ведьмаками страшно, дрянь последняя?!       Молодой ведьмак собрался с духом. Выставил меч пред собой и стал вслушиваться. Голос, всё такой же нежный и успокаивающий, никак не желал уходить из головы. Только теперь он перешёл на шёпот.       – Сдавайся, ведьмак. Тебе всё равно суждено сгинуть так или иначе, так зачем откладывать? Для чего мучить себя и всех вокруг? Смерть станет избавлением от гнёта мирского. Эдаким подарком. А от подарков негоже отказываться.       – Пожри говна, сука магическая! – процедил Эскель. Медальон всё дрожал, и ведьмак сжал его свободной рукой. – Меня Весемир учил не для того, чтоб я от такой погани сгинул! А ну выходи!       На сей раз голос смолчал. Вновь наступила тишина и ведьмак прекрасно понимал, что тишина эта отнюдь не успокаивающая и безмятежная. Нет, эта тишина была пропитана гнетущей и пугающей аурой.       То ли ведьмачьи рефлексы сработали как надо, то ли боги оказались на стороне Эскеля, али же простая удача и случайность, но атаку он почувствовал заранее. Почувствовал он и то, что Знак Квен здесь ему не помощник, а уклониться ведьмак вряд ли успеет.       Эскель скрестил руки, сотворив Знак, что являлся вершиной мастерства в Школе Волка. Гелиотроп. Энергия распространилась вокруг ведьмака, прямиком в момент атаки на него. А потом был удар.