Глава 14: Голод

Боль была притуплена, но не ушла полностью. Она висела тупым, ноющим фоном в правом боку, напоминая Каси о каждом неловком движении. Возвращение в маяк было смутным воспоминанием: его руки, несущие её, его голос, отдающий короткие, чёткие команды пространству, чтобы оно расступалось перед ними. Потом — её кровать, его пальцы, снова накладывающие мазь, уже знакомое холодное жжение, за которым следовало облегчение. Он не ушёл. Сел в кресло у её кровати, погрузившись в чтение какого-то тома, но она чувствовала его внимание, натянутое, как струна. Она дремала, просыпалась от кошмаров, в которых её душили светящиеся нити, и каждый раз открывала глаза, чтобы встретить его взгляд. Он ничего не говорил. Просто смотрел, пока её дыхание не выравнивалось, и тогда возвращался к книге. К утру боль стала терпимой. Она попыталась встать — и застонала, схватившись за бок. Он был рядом мгновенно, его рука легла на её плечо, прижимая обратно к матрасу. —Куда собралась, героиня? — его голос был хриплым от бессонницы, но ирония вернулась, пусть и потрёпанная. — Прыгать с утёсов? —В туалет, — буркнула она сквозь стиснутые зуба. Он замер,потом кивнул, как будто оценивая задачу на прочность. — Погоди. Он вышел и вернулся с чем-то в руках — гладкой, тёмной палкой, похожей на трость, но слишком прямой и лишённой орнамента. —Опора. И не вздумай отказываться, — сказал он, когда она хотела возразить. Опираясь на трость, она смогла дойти. Вернувшись, она обнаружила его на кухне. Он стоял у плиты (которую, как она подозревала, никогда раньше не включал), и с убийственной концентрацией наблюдал, как на сковороде шипит бекон. На столе стояла чашка идеально заваренного, чёрного кофе. Её кофе. — Ты… готовишь? — её голос прозвучал невероятно глупо. —Я воссоздаю химический процесс нагрева белков и жиров, — отчеканил он, не оборачиваясь. — По твоим варварским рецептам. Сядь. Прежде чем упадёшь. Она села, сжимая в пальцах горячую чашку, и наблюдала, как он с неловкой, но точной грацией переворачивает яйца. Этот вид — Король Ада, в дорогих, но помятых брюках и простой футболке, борющийся с яичницей на рассвете, — был настолько сюрреалистичным, что у неё на глаза навернулись слёзы. Она приписала это боли и усталости. Он поставил перед ней тарелку. Еда была… съедобной. Даже неплохой. —Спасибо, — тихо сказала она. Он лишь хмыкнул,сел напротив с собственным кофе и уставился в окно, где занимался рассвет, окрашивая океан в свинцовые и розовые тона. Тишина была не неловкой, а насыщенной. Наполненной невысказанным. Она ловила на себе его взгляд, когда он думал, что она не видит. В нём не было привычной оценки. Было что-то другое. Озадаченность. И та самая тяжёлая, тёмная забота, которую она почувствовала в пещере. День прошёл в странном, замедленном ритме. Он заставил её оставаться в постели, приносил книги, воду, еду. Он работал за своим столом, но его внимание всегда было частично при ней. Она чувствовала это — лёгкое, постоянное присутствие его сознания на периферии её собственного, как щит, как охранный периметр. К вечеру боль стала приглушённым фоном, а усталость сменилась беспокойной, наэлектризованной энергией. Энергией, которая копилась в ней со времени пещеры, с того момента, как он обнял её так, будто боялся раздавить и потерять одновременно. Лекарства притупили физическую боль, но разожгли другую — глубокий, тлеющий голод, который имел мало общего с едой. Он вошёл в спальню, чтобы забрать поднос. —Как себя чувствуешь? — спросил он, его взгляд скользнул по её лицу, по её рукам, сжимающим край одеяла. —Скучно, — ответила она, и её голос прозвучал ниже, хриплее, чем она планировала. —Выживание редко бывает увлекательным, — заметил он, но в его глазах мелькнула искорка понимания. Он видел. Видел не скуку, а напряжение, что струилось под её кожей. Он поставил поднос, сделал шаг к кровати. Остановился. —Тебе нужно ещё отдыхать. —Мне нужно не это, — выдохнула она, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде не было вызова. Была прямая, обнажённая потребность. Он замер. Воздух в комнате сгустился, стал тяжёлым, как перед грозой. Его лицо было каменным, но в глубине глаз бушевала буря. —Ты ранена, — сказал он, но это звучало как слабая отговорка, даже для него самого. —Ты можешь быть осторожным, — прошептала она. Это не было вопросом. Это было напоминанием. Он знал её тело теперь лучше, чем она сама. Он лечил его изнутри. Он закрыл глаза на долю секунды, словно собираясь с силами. Потом открыл. И в них не осталось ничего, кроме того же голода, того же темного, всепоглощающего огня. —Это плохая идея, — прошептал он, но уже приближаясь. —У нас когда-нибудь бывают хорошие? — она приподнялась на локте, игнорируя протестующую боль в боку. Он сел на край кровати, его рука поднялась, чтобы коснуться её лица, но остановилась в сантиметре. Он дышал ровно, но слишком осознанно, будто сдерживая бурю внутри. —Я не хочу причинить тебе боль. —Тогда не причиняй, — она наклонилась, закрывая последнюю дистанцию между его пальцами и своей кожей. Его прикосновение было на удивление горячим. — Покажи мне, что можешь быть нежным. Он издал звук, похожий на рычание, глубоко в горле. Но его движения, когда он наклонился, чтобы поцеловать её, были бесконечно медленными, осторожными. Этот поцелуй не был битвой. Он был исследованием. Признанием. Его губы скользили по её губам, мягко, почти с робостью, которая казалась невозможной для него. Она ответила с той же сдержанной интенсивностью, позволяя ему задавать ритм, открываясь под его ладонью, которая легла на её неповреждённый бок, пальцы впиваясь в ткань её футболки. Он оторвался, его дыхание было прерывистым. Он смотрел на неё, словно видя что-то новое, что-то, что пугало его своей хрупкостью. —Каси… — её имя на его устах звучало как заклинание, как молитва и проклятие в одном флаконе. —Я здесь, — сказала она, проводя рукой по его щеке, чувствуя напряжение его челюсти. — Я не сломаюсь. Это, кажется, переломило что-то в нём. Последние остатки сдержанности испарились. Его поцелуи стали глубже, настойчивее, но по-прежнему контролируемыми. Его руки скользнули под её футболку, и она замерла, ожидая боли, но его пальцы лишь обошли место перелома, лаская кожу вокруг, поднимаясь к рёбрам, к груди. Каждое прикосновение было выверенным, направленным на то, чтобы дать ощущение, а не дискомфорт. Он снял с неё одежду с такой медленной, почти ритуальной тщательностью, что у неё перехватило дыхание. Его взгляд скользил по каждому сантиметру обнажённой кожи, не как владельца, а как… ценителя. Как будто он видел не просто тело, а историю, написанную шрамами, синяками и его собственной, только что зажившей работой. — Ты прекрасна, — прошептал он, и в его голосе не было лести. Было изумление. И что-то вроде благоговейного ужаса. — Вся такая… живая. Он последовал за своими словами поцелуями. Его губы опускались на её кожу, оставляя следы не укусов, а почти что поклонения. На плечо. На ключицу. На грудь. Каждое прикосновение его языка, его зубов было выверено, чтобы вызвать дрожь, а не боль. Он обходил место перелома, лаская её бёдра, внутреннюю сторону коленей, заставляя её выгибаться и стонать не от агонии, а от нарастающего, невыносимого наслаждения. Когда он вошёл в неё, это было до смешного медленно. Он заполнял её постепенно, миллиметр за миллиметром, его глаза прикованы к её лицу, ловя малейший признак дискомфорта. Его тело дрожало от напряжения сдержанности. —Всё в порядке? — его голос сорвался на хрип. —Да, — выдохнула она, обвивая его ногами, притягивая глубже. — Не останавливайся. Его ритм был не воинственным, а… ритмичным. Глубокие, размеренные толчки, которые будили каждую нервную окончание, не причиняя вреда. Он искал её взгляд, и когда находил, в его глазах было не триумфальное обладание, а что-то куда более опасное — полная, безоговорочная вовлечённость. Он был здесь, с ней, в этом моменте, без масок, без планов. Просто он и она. Он одной рукой поддерживал её под спиной, оберегая больной бок, а другой вёл по её телу, находя те точки, что заставляли её кричать. Его губы ловили её стоны, его дыхание смешивалось с её. Это была не просто физическая близость. Это был разговор на языке, которому не нужны были слова. Каждое движение говорило: «Я вижу тебя». «Я боюсь за тебя». «Ты моя, и это пугает меня больше всего». Когда она приблизилась к краю, это было не как взрыв, а как медленное, неизбежное затопление. Волна за волной, смывающая всё — боль, страх, одиночество. Она закричала, вцепившись в него, и её крик был полон не только наслаждения, но и освобождения. Он последовал за ней почти сразу, его тело содрогнулось в последнем, глубоком толчке, и он обрушился на неё, заботливо перенеся свой вес на руки, чтобы не давить на неё. Его лицо было спрятано у её шеи, его дыхание было горячим и прерывистым. Они лежали так, сплетённые, слушая, как их сердца отбивают бешеный, постепенно замедляющийся ритм. Он первым пошевелился, чтобы осторожно откатиться на бок, но не отпустил её, притянув к себе так, чтобы её спина оказалась прижата к его груди, её больной бок — в безопасности. Его рука легла ей на живот, ладонь была горячей. —Больно? — спросил он тихо, его губы коснулись её плеча. —Нет, — ответила она правдиво. Боль притупилась, растворилась в море эндорфинов и этого нового, тёплого чувства защищённости. Он не ответил. Просто держал её. Его дыхание выравнивалось, но сон не приходил. Она чувствовала, как он бодрствует, как его разум, обычно такой отстранённый и занятый, теперь целиком сосредоточен на ней, на ощущении её в его объятиях. — Это становится проблемой, — наконец пробормотал он в её волосы, и в его голосе не было сожаления. Было принятие. —Какая? — прошептала она, уже почти во сне. —Ты, — просто сказал он. — Всё время ты. И прежде чем она успела что-то ответить, его губы снова коснулись её кожи — нежный, почти невесомый поцелуй на её виске. И это было самым страшным и самым прекрасным, что она когда-либо чувствовала. Потому что в этом жесте не было ничего от демона, от Короля, от стратега. Была только уязвимость. И дар, который он мог преподнести только ей. Она уснула, чувствуя его руку на себе, его дыхание на своей шее, и понимая, что их странный, тёмный союз перешёл ещё одну грань. Грань, за которой уже не было пути назад. И, что самое удивительное, ей это было абсолютно всё равно.