Глава 8. «Ревность»

Лето — 1984 год.

Пчёлкин потёр руку, на которой остались следы от крапивы, которая безжалостно истязала открытые участки кожи, оставляя болезненные ощущения. Он перевернул кепку козырьком назад, слыша, как тарабанит его собственное сердце. Он не помнит, как туда дошёл и как именно оказался в корпусе, в котором по этическим соображениям его нахождение было из ряда вон выходящим. Он перестал чувствовать что-либо, как только пересёк короткий и узкий коридор домика, дёргая на себя дверь. Она была там. Пчёлкин мог поклясться, что до этого был готов разорвать эту идиотку на мелкие лоскутки. Он действительно впервые испытывал такую ярость. Тем более к девочке — до этого он испытывал к ним только влечение и интерес, а сейчас… Сейчас он натурально вышел из себя, едва контролируя поток слов. Лисицына сидела к нему спиной, обняв руками ноги, и, если бы порыв его слов не был таким яростным и громким, он бы услышал её плач, но едва ли он слышал сам себя. — Ты хоть понимаешь, тупая ты идиотка, что с ним будет, если его отец узнает? — на его рёв пришло ещё несколько зевак, проходящих мимо корпуса. Загитова опасливо прижала руку ко рту, наблюдая за всем широко распахнутыми глазами. — А что, если его из лагеря, из школы выгонят? Ты хоть на секунду задумалась своей тупой башкой, какие последствия могут быть? Он поперхнулся собственной злостью и резко оборвал сам себя. Алиса повернулась к нему лицом. Зарёванная, с прилипшими к щекам кудряшками. Его взгляд тут же упал ниже: растрёпанные коленки и синяки на голых бёдрах, которые виднелись под юбкой сарафана. На неё это было совсем не похоже — она была той ещё цацой и очень тщательно за собой следила. — Не сдавала я твоего Космоса, там помимо меня ещё люди были! — рявкнула Алиса сиплым от слёз голосом. — И вообще, какого чёрта ты со мной так разговариваешь? Пчёлкину вмиг стало жарко, температура поднялась в считанные секунды, заставляя кровь бурлить. — Кто это сделал? — коротко вырвалось из его губ. — Выйди вон отсюда, — ответила Лисицына, гордо отворачивая лицо к стене. — Сука, — прошипел Витя, вылетев из корпуса. — Это Артём, он лестницу расшатал, — задорный голос Антиповой резанул его по ушам, и он повернулся. Карамельные глаза девчонки явно не были весёлыми, скорее сочувствующими и жалобными. — Он зуб на неё точит с самого начала смены. Витя вдохнул воздух, покатал его по лёгким и с огромной тяжестью выдохнул. Значит, Артём. Картины, которые он перебирал в голове, были настолько выводящими из себя, что, казалось, дальше уже некуда. Весь день сегодня не задался. Кажется, вмазать этому ублюдку было предназначено судьбой, иначе он не мог объяснить, почему вообще в это лезет. Несколько минут спустя он уже был на корте. Отряд помладше вовсю устраивал соревнования, а старшие разделились на группы, занимаясь кто чем. Сырский сидел под яблоней со своей свитой, перебирая что-то в руках. Секунда — и Пчёлкин оказывается напротив него, навалившись на парня сверху, опуская на смазливое лицо удар за ударом. Вокруг было шумно, спохватились сразу несколько смен, старшие вожатые. Он даже чувствовал, как кто-то пытался оттянуть его за плечо. Но это было сравнимо с попытками забрать у животного его добычу. Он мог признать: Сырский был хорошим соперником. Он чувствовал во рту привкус крови, но этот бонус его только взбодрил. Парень ударил его в скулу, послышался хруст, и тот снова упал на пол, хватаясь за лицо. — Ты больной? — рявкнул Артём, пытаясь отдышаться. — Какого хера, Пчёла? — Ещё раз… — он сплюнул сгусток крови и слюны на траву, пока, судя по характеру прикосновений, Космос отодвигал его назад. — Ещё раз ты тронешь Лисицыну — я тебя убью. Понял? Артём криво усмехнулся и тут же шикнул от режущей боли. — Не слышу, — Пчёлкин снова опасно ринулся к нему, но Космос не дал сделать ему больше чем полшага. — Понял! — рявкнул Артём, поднимаясь на ноги. То, что произошло дальше, грозило Пчёлкину самым худшим исходом из всех возможных. Благо из школы его тогда не попёрли — отец Космоса помог замять это дело. Он и сам не понимал, почему вообще про это вспомнил. Кажется, Пчёлкин уже окончательно чокнулся. Время было твёрдым засахаренным мёдом, который пытаешься выгрести со дна банки, чтобы добраться до сладости, но он никак не поддавался, оставаясь каменно твёрдым. Пчёлкин подпёр щёку рукой, не сводя глаз с доски. Казалось, смести он взгляд хотя бы на сантиметр в сторону — ожог последней степени неминуем. Сегодня Лиса была по-особенному тихой. Он точно знал, что та была чем-то взволнована: её выдавали дрожащая лодыжка и галстук, завязанный настолько туго, насколько это вообще было возможно. Держать спину ровно тридцать минут, не шевелясь, и услужливо поддакивать историку — неплохой план, чтобы избежать подозрений. Но Пчёлкин знал её. Конечно же, знал. И ей определённо стоило бы снять с себя этот противный слой фальши — его начинало подташнивать.

***

Чёрт. Алиса обняла себя за ноги, усаживаясь на кровати поудобнее. Оказывается, чтобы понять, что что-то шло не так, достаточно заметить, как книга, которую ты почти знаешь наизусть, не вызывает у тебя даже мимолётного интереса. Алиса даже не помнила, как закончился абзац, который она только что прочитала. Её тело было океаном разных эмоций, но океан почему-то вышел из своих берегов, и девчонка начала захлёбываться. Она потёрла виски, вставая к окну. Алиса терпеть не могла дневной свет: как только капля солнца попадала в поле её зрения, девчонка начинала чувствовать каждую соринку и каждый запах на себе, тело моментально казалось грязным. Небо было затянуто грозовыми тучами. Сегодня будет дождь. Алиса открыла окно настежь, и оконная рама тут же хлопнула о стену от порыва ветра. Девчонка улыбнулась, просунув лицо в окно. Лисицына сегодня весь день летала в собственных мыслях, ни на секунду не прекращая думать. Она даже не заметила, как кто-то, судя по раздражению в голосе, окликнул её уже не в первый раз. Её голова опустилась вниз, а брови поползли вверх. — Тебе чего? — она в недоумении уставилась на одноклассника. — Выходи к нам! — Холмогоров задорно машет рукой в сторону беседки. Из-за дерева и машин, стоящих у подъезда, присутствующих там было не разобрать. Лисицына нахмурилась, колеблясь. А что, если?.. Нет. Конечно же, без всяких сомнений, там будет Пчёлкин. Кажется, Алиса видела профиль его лица, если сильно прищуриться и сфокусироваться. — Я пас, — она сжала губы в перевёрнутой улыбке. — Ты чего такая? — насупился Космос. — На день рождения тебя хотел позвать. — Зови, раз не передумал. — Суббота, двадцать ноль-ноль, — довольно усмехнулся тот, тряхнув головой. — Таню с собой бери. — Мы будем, — кивнула Алиса, закрывая окно. Согласие вылетело из губ быстрее, чем страх пронзил желудок. Алиса была той ещё идиоткой, раз надеялась, что у неё всерьёз получится избегать Пчёлкина. В конце концов, он твой парень. Девчонка хотела отмотать время вспять и предпочла бы сгореть от позора и унижения, нежели вляпаться в это дерьмо. Пчёлкин был не самой худшей партией. Для неё всегда действовало правило: если кто-то не нравится отцу, значит, он его полная противоположность. Так было всегда и со всеми. Видимо, Алиса сумела выдрессировать в себе этот инстинкт. Чем больше она думала о Пчёлкине, тем больше хотелось оказаться рядом. Заставить ответить на все вопросы, заставить извиниться и, более того, искренне раскаяться в собственном проступке. Но чем больше она мечтала об этой привилегии, тем больше понимала — эта роскошь недосягаема. Пчёлкин был чересчур большим ублюдком.

***

— И что планируешь делать? — Таня уткнулась лицом в руки, недовольно что-то промычав. — Если у тебя тройка, боюсь представить… — У тебя всё отлично с физикой, брось, — фыркнула Алиса, уставившись на собственный почерк в неверии. Потерев переносицу, она отложила листок с лабораторной на край парты, зная, что будет испепелять его взглядом весь урок. Чувство вины закипало внутри, норовя вот-вот выплеснуться наружу. Стоило один раз выбрать прогулку вместо учёбы, и результат не заставил себя долго ждать. — Что, если опять твоему отцу позвонят? — подруга вынула из портфеля ручку, покрутив ту в руке. — И хватает же ума. Лисицына не слышала, что говорит соседка. Точнее, слышала, но всё это становилось белым шумом. Мир вдруг сузился до размеров попрыгунчика, который только что отбился от стены, ударяя ей прямо в лоб. Она несколько раз моргнула, сфокусировала взгляд ещё раз, но картинка не поменялась. Пчёлкин улыбался вот так лишь в двух случаях: когда наконец-то мог покинуть это скучное заведение и закурить и когда флиртовал. Флиртовал с девушкой, конечно же, никак иначе. Сигареты в его руках не было, зато был этот хамский прищур и улыбка. Настолько яркая и ослепительная, что солнце казалось луной. Рядом стояла… Кто она вообще, мать вашу, такая? Лисицына чувствовала, как хрустят её пальцы, которые она сжимала в кулаки, когда его рука потянулась к её лицу и ласково заправила прядь густых кудрей за ухо. Это не было ревностью. Абсолютно точно нет. Здесь была только злость, хлёсткая и колючая, где-то под ложечкой. Хватило же ума делать это на глазах у всей школы. Чёрт, это был куда более изощрённый способ унижения, ей впервые приходилось сталкиваться с таким. Узнав в девушке Катю из восьмого «А», она смело набрала в лёгкие воздуха, в считанные секунды оказываясь рядом. — Кать, тебе на урок не пора? — её голос звучал слишком натянуто, а должен был звучать дружелюбно. — Кажется, классам младше запрещено приходить на этот этаж. — Брось, Лисичка, — улыбнулся Пчёлкин, не отрывая взгляда от Алисиного лица. — Мы же общаемся, знаешь такое? Полина собиралась что-то ответить, но её взгляд заострился на чём-то позади Лисицыной. Она обернулась. — Что здесь происходит? — строгий голос завуча пробрался куда-то под черепную коробку, подавая сигнал о выживании. Миссис «Что за дерьмо здесь происходит?» испепелила взглядом каждого, кто стоял в коридоре. — Лисицына? Алиса едва заметно дёрнулась. — Гухман нарушила правило «этажей», я пытаюсь с ней разобраться, — выпалила Алиса, не поворачивая головы даже на сантиметр в сторону Пчёлкина. Она и так чувствовала, как тот уничтожает её взглядом. — Но я же… — Катя пыталась что-то сказать, наверняка подготовила целую тираду оправданий, но завуч была не из тех, кто слушает. Ирина Петровна сместила очки на переносицу. — На свой этаж, бегом! — рявкнула женщина, и её верхняя губа дёрнулась. — Пчёлкин, Лисицына, на урок. Немедленно. Алиса угрюмо опустила голову вниз, шагая обратно в кабинет под сопровождение его взгляда. Так сильно захотелось выколоть ему глаза. Алиса почувствовала это в кончиках пальцев, пока закрывала дверь кабинета прямо перед его носом. Ярость вперемешку с ненавистью стихла лишь к середине урока. Очередная лабораторная работа была гораздо сложнее предыдущей. Лисицына впервые почувствовала, насколько сильно скатилась в этом году. Кажется, она начинает понимать отца. В прошлом году Алиса была лучшей. Сегодня она едва дотягивала до уровня середнячка. Мозг как будто превратился в желе. Лисицына дёрнулась от резкого толчка сзади: кто-то упрямо и без перерыва толкал её стул ногой. Алиса резко повернулась, натыкаясь на весёлую физиономию Пчёлкина. — Дай списать, — слегка ухмыльнулся тот, склоняя голову набок. — Что-нибудь ещё? — девчонка словила ртом воздух, сводя брови к переносице. — Только это, — хмыкнул он, откидываясь на спинку стула. Алиса дёрнула подбородком и отвернулась, делая над собой колоссальное усилие, чтобы не ответить Пчёлкину ругательствами. Невозможно быть таким самодовольным ублюдком и абсолютно ничем за это не отвечать. Пчёлкин никогда не получал за свои выходки, словно весь чёртов мир был на его стороне. Лисицына оторвала небольшой лоскуток бумаги, написала ответы. Хитрая улыбочка тронула её губы, и Таня непонятливо на неё уставилась. — Ответы неправильные, — шепнула Алиса. — Жестоко, — ухмыльнулась Таня, рассматривая лицо подруги. — Зато справедливо, — пожала плечом Лисицына, оборачиваясь назад. — Вот, не благодари. — Не собирался, — прыснул Пчёлкин, дёрнув плечом. Алиса закончила писать за пять минут до конца, отложив листок с готовым решением, обязательно спрятав его под чужую контрольную — привычка ещё с первого класса. Павел Петрович выпустил несчастных борцов за хорошие оценки на конец года из кабинета чуть раньше. Полкласса тут же повалило в столовую. — Ты чего такая? — она услышала голос рядом с собой. — Какая? Алиса напоролась на насмешливое лицо Пчёлкина. Он шёл рядом слишком расслабленно, чтобы Алиса поверила в то, что его действительно интересовала хоть капля её жизни. — Колючая, — бросил он, прокатившись на перилах лестницы и оказавшись внизу быстрее Алисы. — Мне почти нравится. Он встал напротив. — Дорогу дай, — выкрикнула Алиса слишком громко. Несколько проходящих мимо людей уставились на них с подозрением. Пчёлкин улыбнулся. — Прошу, — он отодвинулся, театрально наклонившись. — Сегодня цветущая липа напомнила чувствам опять, как нежно тогда я сыпал цветы на кудрявую прядь. Лисицына не обернулась ему вслед. Не могла позволить себе предоставить ему столько привилегии, чтобы он вдруг не почувствовал победу на тонких губах. Странно, но Алиса всё ещё помнила, каковы его губы на вкус. Снова этот бред в твоей голове. Даже маленький кусок еды не смог поместиться в горло, застревая на полпути. Еда казалась до невозможности отвратительной, даже запах. Дышать здесь было невозможно. — На день рождения-то пойдёшь? Алиса подняла на подругу взгляд, завидуя её аппетиту. — Конечно, — кивнула девчонка, пережёвывая котлету. — А ты, я вижу, сомневаешься. — Не хочу с Пчёлкиным находиться в одном помещении. — Он, судя по всему, сильно тебя обидел. — Вовсе нет, — многозначительно хмыкнула Алиса, упирая подбородок в изгиб кисти. — Просто бесит. — Сегодня бесит, а завтра? — Таня сделала глоток, заготавливая речь. — А завтра ты его возненавидишь ещё больше, а вам ещё два месяца играться в отношения. — Я его ненавижу ровно столько, сколько помню, — фыркнула она. — А когда целоваться лезла, помнила об этом? Нога Лисицыной автоматически пнула ногу подруги под столом, но та лишь расхохоталась, следя за угрюмым лицом Алисы. Что ж, сама виновата. Она слышала смех четвёрки позади себя и прикладывала все самые титанические усилия, чтобы не повернуться к ним и не отвесить несколько замечаний. Перемена вот-вот подойдёт к концу, следом её ждало сорок пять минут в компании Пчёлкина. Стоп. Сегодня же две математики? Лисицына почувствовала ком в горле размером с Москву. Устало почесав глаза, девчонка отнесла поднос, зная, что со стороны выглядит как труп. Дело было не в изнеможении, которое она чувствовала каждой клеткой своего тела. Алиса сама до конца не понимала, что именно чувствует. И нормально ли чувствовать такое. Хотелось смеяться. Однажды в твоей жизни всё меняется настолько сильно, что твоя связь с нормальным обрывается, как паутина, неприятно налипнув на пальцы. Она давно потеряла понимание нормального, правильного или приемлемого. Все границы стёрлись, как мел на асфальте, оставляя лишь бледный эскиз, который когда-то был рисунком. Это всё было до зуда на кончиках пальцев странно.

***

 Дуновение апрельского ветра слегка щекотало плечи, девчонка чувствует, как внутренности подрагивают внутри, норовя совершить кульбит.Четыре пары ног шагали вдоль проспекта, отбивая стуком каблуков об асфальт композицию. Каждая — свою. Орлова — уверенную и воздушную, в каждом шаге чувствовалась магия уверенности в каждом соприкосновении каблука с дорогой. Лисицына — медленную и кошачью, словно пыталась растянуть время, надеясь на помощь хотя бы этого фактора. Время. Они, к слову, и так уже опаздывали. — Сдалась тебе эта помада, — выдыхая, сказала Алиса, затягивая подругу за руку в подъезд. Найдя взглядом фамилию «Холмогоровы», Алиса нажала на нужную кнопку домофона, из которого полился задорный голос Космоса. — Сдалась! — рявкнула Таня, впопыхах пытаясь догнать Лисицыну. В лифте было душно, дыхание сокращалось с каждым пересечённым этажом. А когда лифт вдруг остановился, дыхание спёрло только у Алисы: она стояла у дверей как вкопанная, не в силах поднять руку. Тело казалось ватой. — Уснула, что ли? Таня по-хозяйски нажимает на звонок, и ровно через мгновенье дверь открывается, оттуда вылетает Космос. — Одноклассницы любимые пожаловали! — восклицает он, вежливо пропуская двоих вперёд. — С днём рождения, желаю тебе… — Алиса закусила губу. Двери гостиной распахнулись, Пчёлкин вышел оттуда не спеша, секунда — и он становится хозяином положения. Лисицына закатывает глаза, вручая парню подарок. — Желаю тебе найти хороших друзей. — Ты посмотри, — прыскает Пчёлкин. — Зайти не успела, а уже хамит. Что подарила, все тома «Войны и мира»? — А ты знаешь, что это такое? — Да, — игриво кивает он. — А это от меня! — Таня поправляет локон, который уже успел распасться из-за слишком большого количества лака, но даже он не портил её внешнего вида. Девчонка ярко улыбается, вручая имениннику подарок. — Польщён, — театрально склоняется Космос, целуя тыльную сторону ладони Тани. Лисицына выдыхает носом, поднимая подбородок. Скопив в себе всю гордость, она проходит в гостиную, игнорируя каждый взгляд в свои лопатки. Внутри было немного людей: Лена, Саша, Фил, несколько ребят из класса, странно, что они общаются и несколько ребят из параллели. Лисицына поздоровалась с каждым, мечтая наконец усесться в кресло, чтобы отдохнуть от любопытных глаз. Скрыться хотя бы на секунду. — Пардон, — его голос режет щёку, когда тот, опередив её, падает в кресло, поглядывая на неё победно. Высокомерный ублюдок. Алиса даже бровью не повела — слишком много внимания. Ей нужно остыть по отношению к нему, он был как искра, а она была соломинкой, насквозь промокшей бензином. Секунда — и всё вокруг вспыхнет. Она села на диван возле Тани, расслабленно кладя голову на спинку. Алиса всегда была разумной, сейчас она поняла: избегать его — самый лучший способ на спасение. Однако возможно ли спасение, когда дьявол сидит перед тобой? — Пить будем? — над ухом пронёсся голос Космоса. — А давай! — хлопнув Алису по коленке, произносит Таня. Лисицына нахмурилась, внимательно её изучая. Пить ни та ни другая не умели, кажется, каждый присутствующий здесь знал, который бокал станет крайним и когда им достаточно, чтобы спокойно и безопасно добраться до дома. Алиса такого опыта не имела. Девчонка внимательно следила за тем, сколько шампанского наливает Космос в прозрачные стаканы, предназначенные уж точно не для этого вида алкоголя. Стекло было слегка прохладным, когда оказалось в тёплой руке Алисы, она поднесла тару к губам, делая глоток. Шампанское было слегка горьковатым, газы обожгли гортань, приятно разливаясь теплом по желудку. Алиса прищурилась, сосредотачиваясь на ощущениях. — И что в этом такого? — безразлично пожимает плечами Лисицына, смотря на Орлову. — Водку-то мы не будем пить, — прыснула она. — Все мы такие были, — Космос издаёт смешок. — За именинника! — громко проговаривает Саша, приглашая всех «чокнуться» стаканами. Алиса преднамеренно убирает тару перед столкновением с Пчёлкиным. Чувствует его колючий взгляд — знак, что она всё делает правильно. Вечеринка с каждым получасом набирала обороты: музыка стала играть громче, разговоры — всё развязаннее, слова, вылетающие из уст ребят, — всё более неконтролируемыми. Комната дышала. Не метафорически — по-настоящему. Она раздувалась и сжималась, как старые лёгкие огромного зверя, впуская в себя новые голоса, запахи, смешки. Кто-то курил у форточки, и сизый дым тонкой ленивой полосой полз к потолку, цепляясь за пожелтевшую люстру. На столе медленно умирали закуски, рядом мокли кружочки докторской колбасы, а бутылки шампанского, дешёвого и колючего, выстраивались ровным рядом, будто солдаты перед неизвестным боем. Алисе всегда казалось странным, что взросление пахнет именно так. Табаком. Духами, которые отец привёз ей из-за границы, и алкоголем, украденным с полочки отца Космоса. А ещё чем-то неуловимым, что появляется только тогда, когда родители уезжают из дома, а дети остаются наедине со своей почти настоящей свободой. Алиса сидела на диване, поджав под себя ногу, и думала, что, наверное, человеку всю жизнь приходится кого-то изображать. Сначала примерную дочь, потом хорошую ученицу, потом девушку, которой совершенно всё равно. Последняя роль давалась тяжелее остальных. Есть люди, которые входят в комнату, и пространство остаётся прежним. А есть такие, после которых будто переставляют мебель. Пчёлкин принадлежал ко вторым. Он появился где-то сбоку, растворился среди людей, и уже через несколько минут всё внимание комнаты, словно по негласному приказу, оказалось вокруг него. Он говорил, смеялся, легко касался чужих плеч, отпускал какие-то колкости, и люди отвечали ему так, будто знали его всю жизнь. Алиса медленно провела пальцем по краю стакана. Ей нравилось за ним наблюдать: он смешно шутил, очаровательно улыбался и был центром среди таких же людей. Каждый здесь что-то говорил, громко, пытаясь рассмешить или убедить, но её привлекали только лишь его слова. Она заметила, что Пчёлкин не любил дневной свет. Специально поворачиваясь спиной к окну и что есть силы щурился, когда хоть один луч попадал ему на лицо. Алиса, кажется, замечала любую мелочь, которая его касалась, особенно руку, которая в очередной раз коснулась плеча девушки, имени которой Алиса не помнила. Чёрт! К полуночи квартира окончательно потеряла всякое сходство с приличным местом. Воздух стал густым, словно его варили на медленном огне вместе с табачным дымом, сладкими духами и дешёвым шампанским. Кто-то уже сидел прямо на полу, прислонившись к дивану, кто-то спорил на кухне, кто-то пытался подпевать магнитофону, безжалостно перевирая слова. Алиса стояла возле окна. За стеклом был обычный апрельский вечер. Жёлтые фонари, мокрый асфальт и редкие прохожие, которые даже не подозревали, какие человеческие трагедии сейчас разыгрываются в обычной панельной девятиэтажке. — Лисицына. Она даже не обернулась. — Что? — Что? — кривляясь, передразнил её Космос, открывая холодильник. — Чего злая-то такая? — Да нормальная, — она повела правым плечом, разворачиваясь к парню. Он едва ли стоял на ногах. — Ты-то, вижу, весёленький. — Душа компании не может быть грустным, верно? — Верно. Космос задумчиво покачал головой. — Вот смотрю я на тебя и думаю… Ты ведь нормальная девчонка. — Да ты что? — Алиса удивлённо вскидывает брови. — Почему мы раньше не общались? — он икает, рассматривая её лицо с интересом. — Странно ведь. — Может, потому что ты и Пчёлкин меня унижали с первого класса? — она сложила руки на груди, уставившись на одноклассника исподлобья. Космос хмыкнул, соглашаясь. — Каюсь, — он театрально вздыхает, падая рядом у её ног на колени. — Простишь меня? — Кос, ты дурак? — Алиса закусывает губу, чтобы не рассмеяться, учитывая, что Холмогоров был вполне серьёзен. — Встань! — Не встану, пока не простишь! Чёрт, он больной на голову! — Хорошо! — вскрикивает она, и Космос вскидывает на неё довольный взгляд. В проёме появляется Пчёлкин. Алиса чувствует, как внутренности сжимаются от его отрешённого взгляда. Сначала он смотрел на них с удивлением, метаясь взглядом то на Космоса, стоящего на коленях и пытающегося подняться, придерживаясь за ноги Лисицыной, затем — с отвращением. Словно он увидел нечто в тысячу раз хуже. — Даже знать не хочу, чем вы тут занимаетесь, — выплёвывает он. — Пойдёмте, мы в бутылочку играем. Лисицына и Холмогоров быстро переглянулись, прыснув со смеху. Бутылка легла на ковёр. Стекло лениво закружилось, отражая свет старой люстры. Кому-то выпадали смешные желания. Кто-то должен был спеть, кто-то рассказать секрет, кто-то станцевать. Все смеялись, искренне. Алиса — в том числе, ей даже стало невыносимо жарко. И только она вдруг поняла одну простую вещь. Страшно не тогда, когда бутылка укажет на тебя. Страшно тогда, когда она укажет не на тебя. Потому что в этот момент ты вдруг обнаруживаешь, насколько сильно тебе не всё равно. Дурацкая бутылка крутилась медленно. Словно специально. Она несколько раз дрогнула и остановилась. На Вите. Космос расплылся в своей неизменной мальчишеской ухмылке. Он всегда любил зрелища. Некоторые люди рождаются зрителями, некоторые — артистами, а некоторые почему-то становятся ареной, на которой всё происходит. — Действие. Конечно. Алиса даже не удивилась. — Поцелуй? — протяжно протянул Фил. Витя молчал, откинулся на ладонях с руками назад, сканируя каждого взглядом. Для него это был аттракцион. — Поцелуй Алину! — вскрикнул кто-то из угла. Лисицына не поворачивалась. Кажется, поверни она голову хотя бы на сантиметр — она отвалилась бы, как у фарфоровой куклы. Есть чувство, которое невозможно объяснить человеку, никогда его не испытывавшему. Ревность не похожа на злость. Не похожа на обиду. Она даже на ненависть не похожа. Ненависть честнее: она приходит громко, хлопает дверью, требует внимания. Ревность же ведёт себя как старый квартирный вор. Заходит тихо, почти незаметно, пока ты занята разговором, смехом, музыкой, и начинает выносить из тебя всё ценное. Спокойствие. Самоуважение. Здравый смысл. Алиса поймала себя на том, что уже несколько минут не слышит музыку. Он даже не смотрел на неё. И именно поэтому она смотрела на него. Ей вдруг показалось, что все присутствующие здесь видят её насквозь. Видят, как взгляд предательски возвращается к нему. Как внутри растёт какое-то глупое, совершенно детское желание, чтобы он хотя бы на секунду перестал разговаривать с остальными. Это было унизительно. Потому что ещё месяц назад она могла поклясться кому угодно, что таких людей для неё не существует. Девчонка из параллели звонко рассмеялась и поправила волосы. Она согласилась на всё это слишком легко, словно Алисы здесь не существовало. Как и не существовало их отношений. Пчёлкин подвинулся ближе. Алиса почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Под рёбрами медленно треснул лёд. Лисицына тревожно переглянулась с Таней, в её глазах читался шок вперемешку с презрением, когда она смотрела на Алину, заправляющую прядь волос за ухо. Алиса поднимается на дрожащих ногах, вспоминая всё, что знала о людях, которые перепили: явно никто не заметит, что Алиса была трезвее стекла бутылки, которую была готова разбить о белобрысую макушку Пчёлкина. Стакан с соком был у неё в руке уже минут десять. Она сделала шаг — и стакан словно случайно (жизнь ведь это череда случайностей, верно?) переворачивается на её юбку, плескаясь на всё вокруг.  На секунду все замолчали. — Ой... Алиса прижала ладонь ко рту. — Господи... Извини, пожалуйста... Я не хотела... Алина растерянно посмотрела сначала на одежду, потом на неё. — Ладно, — фыркает Алина, поднимаясь на ноги. Ни одного сочувствующего взгляда. Все смотрели на Алису, и их глаза расширились с каждой секундой всё больше и больше. — Какая жалость. Кос, прости за ковёр, — бросает Алиса, выходя за дверь. В коридоре было натурально холодно по сравнению с температурой в комнате. Господи, она будто бы заново научилась дышать. К гулу в ушах добавились недовольные возгласы Алины из ванной. Лисицына закатила глаза, захлопывая дверь сильнее, чтобы не слышать её противного баритона. — Ты что творишь? — Пчёлкин вышел из комнаты, хватая её за руку. — Ты… — она опешила. — Пусти! — Какого хера ты это устроила? — Да потому что… — она не успела закончить, горло сжалось от нехватки воздуха, и видит Бог, она не станет дышать, пока он не отойдёт от неё. — Потому что? — Пчёлкин сделал шаг вперёд. — Ты же не влюбилась, верно? — Держи свои фантазии при себе, — фыркнула Алиса, нащупав стену позади себя, хватаясь за неё как за шанс на спасение. Почти единственный. — Тогда почему ревнуешь? — он слегка склонил голову вправо, медленно растягивая губы в улыбке. — Давай же, Лисичка, поделись болью. — Ты пьян, — она повысила голос, и тот даже не дрогнул, звучал громко и отстранённо. — Пожалуйста, давай не будем привлекать внимания. — Ты уже это сделала. Ведёшь себя как сука. — Как кто? — опешила она, приоткрывая рот. — Ты переходишь уже все границы. С меня довольно. Она сосредоточивает всю силу в руках, резко его отталкивая. Это было легко сделать, учитывая, что тот еле стоял на ногах. Витя шатается, норовя свалиться, но всё же ублюдку хватает сил, чтобы схватить её за руку и пригвоздить на месте. — Ты ревнуешь, закатываешь мне истерики и натурально выводишь меня из себя. Ты хочешь испытать моё терпение? — Как же ты меня достал! — её голос отбился от стен, звонкий, хлёсткий. — Подумай хоть раз не о себе, чёртов идиот! — Рот закрой, — его взгляд оставил порез на её щеке. Совершенно точно оставил, ведь Алиса чувствует боль на щеке, ноющую и такую натуральную. Кажется, она вот-вот заплачет. — Пошёл на хер, Пчёлкин. — Куда я должен пойти? — рявкнул он. — Слух проверь, урод! Алиса чуть не снесла Космоса, который стоял в дверях кухни с расширенными от шока глазами. Кажется, он впервые наблюдал такую картину. — Блеск, — саркастично протягивает он, когда Алиса натягивает на ноги ботинки. — Заткнись! — рявкнула Алиса, и голос впервые дрогнул, как обычно бывает при подступающей истерике, но сейчас голос дрожал от злости. Есть состояния, в которых человек перестаёт быть похожим на себя. Он не становится хуже или лучше — просто слетает всё лишнее. Вежливость, воспитание, привычка держать лицо. Остаётся только что-то древнее, животное, от чего цивилизация безуспешно пытается нас отучить. Она смотрела на него и думала о том, что ненавидит. Ненавидит эту его вечную полуулыбку, будто весь мир — дешёвый спектакль, а он единственный знает, чем всё закончится Ненавидит привычку смотреть прямо в глаза, словно имеет на это какое-то право. Ненавидит его спокойствие. Ненавидит себя за то, что знает, как он смеётся, когда ему действительно весело, и как щурится на солнце, если забывает надеть свою дурацкую кепку. Самое страшное в ненависти заключается в том, что она почти всегда растёт на одном и том же месте. Высокомерный ублюдок. Проклятый клоун, который почему-то решил, что может играть людьми, как картами в колоде. Ей хотелось сказать ему это вслух. Хотелось посмотреть, как с его лица наконец исчезнет эта невозможная, спокойная уверенность. Чтобы хоть раз он почувствовал себя так же отвратительно, как сейчас чувствовала себя она. Потому что это была уже не ревность. Ревность проходит. Она похожа на грозу — приходит, ломает деревья и уходит. А это было что-то другое. Это было желание вырвать человека из собственной жизни вместе с корнями. Чтобы больше никогда не видеть. И вдруг Алиса с ужасом поняла ещё одну вещь. Она ненавидела его вовсе не за это. Она ненавидела его за то, что ей было недостаточно. Недостаточно его случайных взглядов. Недостаточно этих бесконечных перепалок. Недостаточно вечного соревнования, кто кого больнее заденет словом. Хотелось большего. А получить большее было невозможно. Потому что они были друг другу чужими. Потому что ещё секунда — и он обязательно увидит, что злость закончилась. Что ненависть закончилась. И под всеми этими красивыми, острыми, как битое стекло, чувствами прячется совершенно глупая, беспомощная девчонка, которая готова простить ему всё на свете, если он просто перестанет смотреть на кого-то другого. А Пчёлкин не перестанет. Никогда не перестанет.  Она всегда это знала.